Я не искал что-то определённое, а слушал машину. Вернее, слушал её молчание, в котором всё ещё эхом отзывалась последняя, роковая работа. Моё восприятие скользнуло по механизму, как щуп по поверхности металла.

Первое, что я «увидел» — это сломанные зубья на главной ведущей шестерне. Они не просто отломились, а выкрошились, что говорило о запредельной нагрузке. Второе — вал, на котором сидела эта шестерня, был искривлён. Не сильно, но достаточно, чтобы создать дисбаланс и вибрацию. Третье — шпонка, маленькая металлическая пластинка, соединяющая вал с маховиком, была разбита в труху.

— Шестерня, вал, шпонка, — перечислил я, открывая глаза. — Это видно невооружённым глазом. И любой механик бы на этом остановился.

Колчин фыркнул, словно говоря: «Ну конечно, я же не слепой!».

Но я не отводил руку от станины. Я чувствовал нечто большее. Глухой, едва заметный «сигнал» шёл из самого сердца машины, от места, где массивная станина крепилась к фундаменту. Это было похоже на тихий стон.

— Но главная проблема не здесь, — я перевёл взгляд на Колчина. — Она в самой станине. Трещина. Глубиной, наверное, с мой палец. Пресс разваливается изнутри, отсюда и пошли все остальные беды.

Старик резко выпрямился, его глаза снова вспыхнули недоверием.

— Какая ещё трещина? Я два дня её осматривал! Ты мне голову то не дури!

Я не стал спорить. Вместо этого я взял с верстака небольшой молоток и коротко, но точно ударил по тому месту станины, которое мне указало внутреннее чутьё. Звук был не звонким и чистым, а глухим, дребезжащим, это был звук больного металла.

Затем я провёл рукой по поверхности, собирая пальцами невидимую пыль, и показал Колчину.

— Вот здесь. Она не сквозная, вот её и не видно. Но она есть. И если мы поменяем шестерню и всё остальное, но не устраним этот дефект, через неделю-две всё повторится.

Я видел, как его уверенность пошатнулась. Он подошёл ближе, вглядываясь в указанное мной место, водил своими грубыми, исцарапанными пальцами по гладкому, на первый взгляд, металлу.

— Не может быть… — прошептал он. — Но… звук…

Он отступил на шаг и снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде не было ни злости, ни скепсиса. Был холодный, профессиональный интерес, смешанный с тенью уважения.

— Ладно, умник, — хрипло сказал он. — Допустим, ты прав. И что ты предлагаешь? Залить её расплавленным железом? Или весь пресс на свалку?

Я улыбнулся. Самое интересное только начиналось.

— Я предлагаю не чинить эту трещину. Я предлагаю сделать так, чтобы эта проблема не имела значения.

Слова «не имела значения» повисли в воздухе, как вызов. Колчин смотрел на меня так, будто я только что предложил заставить пресс парить в воздухе силой мысли.

— Объясняй, — бросил он коротко, в то время как его пальцы нервно постукивали по краю верстака. — И без твоих заумных штучек. Объясни, как трещина в станине может не иметь значения.

Я подошёл к прессу и провёл рукой по его корпусу, показывая траекторию.

— Вся нагрузка идёт вот по этому пути. Трещина здесь, и она как плотина на реке. Мы можем пытаться латать дыру в плотине, а можем просто прорыть новый канал и пустить реку в обход, чтобы плотину не размыло окончательно.

Я отошёл к груде металлолома в углу мастерской и начал в ней копаться. Старик следил за мной с нескрываемым подозрением. Через минуту я вытащил две массивные, слегка ржавые металлические пластины от какого-то приспособления.

— Вот наш новый канал, — я поставил пластины на верстак с глухим стуком. — Мы не будем чинить трещину. Мы создадим новую, усиленную конструкцию вокруг неё. Установим эти пластины с двух сторон станины, стянем их болтами. Они примут на себя основную нагрузку, а трещина останется в покое и не будет расширяться. Это как наложить шину на сломанную кость, когда кость срастается сама, а шина лишь не даст ей сдвинуться.

Колчин молча подошёл, взял одну из пластин, ощупал её вес, проверил на прочность. Его мозг, привыкший к прямолинейным решениям, переваривал идею ремонта через перенаправление силы.

— Хитро… — наконец вымолвил он. — А если не выдержит?

— Тогда треснет по-новому, но это маловероятно. Мы распределим нагрузку равномерно. Это даже увеличит общую прочность пресса.

Он ещё немного помолчал, разглядывая то пластины, то меня. В его глазах шла борьба. С одной стороны, было недоверие ко всему новому. С другой — чувства человека, который уже отчаялся починить своё орудие труда.

— Ладно, — сдался он, тяжело вздохнув. — Пробуй. Но! — он внезапно ткнул пальцем мне в грудь. — Всё делаешь здесь, при мне. И если сломаешь что-то ещё… — Угроза повисла в воздухе, не требуя окончания.

— Принято, — кивнул я. — Но и у меня есть условие. Когда я всё починю, то два мешка той самой, синеватой глины. Не той, что на поверхности, а той, что поглубже.

Старик снова уставился на меня с тем же странным интересом.

— Откуда ты, парень, про синюю глину знаешь? Её и не каждый гончар откопать рискнёт… Ладно, чёрт с тобой. Если починишь, два мешка с меня. Но сначала работа!

Он отступил, скрестив руки на груди, заняв позицию строгого надзирателя. Первый барьер был взят. Теперь предстояло самое сложное — не просто убедить словами, а доказать делом.

Я снял с себя сюртук, повесил его на гвоздь и закатал рукава. Воздух в мастерской сгустился, наполнившись ожиданием. Сейчас я буду не просто чинить пресс. Я буду проводить тончайшую хирургическую операцию, где скальпелем мне послужат молоток, зубило и моя воля, а пациентом будет упрямая железная махина.

Я принялся за работу под пристальным, колючим взглядом Колчина. Его молчание было красноречивее любых вопросов, он скорее ждал моего провала, чтобы с горьким торжеством указать на дверь.

Первым делом я взялся за вал. Его нужно было выправить. Любой кузнец его бы нагрел и начал колотить что есть мочи, рискуя перекалить металл или сделать ещё хуже. Я поступил иначе. Закрепив вал, я взял тяжёлый молоток с широким бойком. Я не бил с размаху. Я наносил короткие, точные удары по выпуклой стороне изгиба, заставляя металл «вспоминать» свою первоначальную форму. С каждым ударом я посылал в сталь крошечный, невидимый импульс. Не магию «залечивания», а нечто вроде команды «успокоиться», снять внутреннее напряжение, которое и вызвало искривление. Металл подчинялся, не как живой, а как очень упрямый, но разумный материал. Через десять минут вал, проверенный по контрольной линейке, лежал идеально ровным.

Колчин, наблюдая за этим, перестал брюзжать и притих.

Следующей на очереди была шестерня. Искать новую точно такую же дело не одного дня. Я отправился в его «кладбище» старых механизмов. Мне нужна была шестерня с таким же диаметром, но с чуть большим числом зубьев. На эту роль подошла от какого-то старого сверлильного станка. Я зажал её в тисках и принялся работать напильником, стачивая лишние зубья и подгоняя форму под оставшиеся на валу шлицы. Это была монотонная, почти медитативная работа. Я не просто стачивал металл, я чувствовал его структуру, выбирая путь наименьшего сопротивления для инструмента. Зубья получались чуть более пологими, чем родные, что, как я рассчитал, лишь снизит шум и увеличит плавность хода.

Старик, увидев, что я не собираюсь колдовать, а работаю как обычный слесарь, но с какой-то нездоровой точностью, фыркнул и принёс мне кружку мутного кваса. Я кивнул в благодарность.

Для шпонки я нашёл обломок старого, но качественного напильника. Зажав его в тисках, я придал ему нужную форму, теперь это был не просто прямоугольник, а с едва заметными скосами, чтобы она входила плотнее и распределяла нагрузку лучше штатной.

И наконец, самое главное. Трещина в станине. Я взялся за те самые массивные пластины. Просверлить для них отверстия под болты у старого пресса было делом рисковым, так как можно было попасть прямо в трещину, усугубив проблему. Я выбрал иной путь. С помощью Гришки, который снова отважился войти внутрь, мы примерили пластины и отметили места для креплений не на самой станине, а на её мощных рёбрах жёсткости, чуть в стороне от опасной зоны.