— Лаврентий Матвеевич, — мой голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что он невольно вздрогнул. — Я не прошу у вас разрешения. Я информирую вас о решении начальника цеха Бориса Петровича. И, насколько мне известно, уставом фабрики не запрещено переводить рабочих между цехами по согласованию с их руководством.

— Устав⁈ — он взревел, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница, отчего он сам вздрогнул, а я и не шелохнулся. — Я тебе покажу устав! Я тебя в шею отсюда выгоню! Ты мне тут умничать ещё будешь, щенок⁈

В этот момент дверь в контору открылась без стука. В проёме стоял Борис Петрович. Он был спокоен, но его глаза, холодные и острые, как скальпель, скользнули по Мальцеву, а затем по мне.

— Шумишь, Лаврентий Матвеевич? — произнес он ровным, глуховатым голосом. — На всю контору слышно.

Мальцев, побагровев, резко развернулся к нему.

— Борис Петрович! Я как раз вашего протеже воспитываю! Объясняю, что на фабрике дисциплина превыше всего!

— Дисциплина, да, — кивнул Борис Петрович, делая шаг внутрь. — А ещё эффективность и здравый смысл. Парень соображает, рукастый, глазастый. В угольном дворе он свои мозги простудит. А у меня на сложном станке вчера Федот Игнатьевич чуть руку себе не оторвал, вот какая незадача. Так что я своего решения не меняю.

— А я не согласен! — упёрся Мальцев, складывая руки на груди.

— Да справились уже и без вашего согласия, Лаврентий Матвеевич, — ядовито подчеркнул Борис Петрович, — я уже подписал документы у директора, был у него давеча. Иван Кузьмич санкционировал перевод, так что Данилов с сегодняшнего дня теперь мой непосредственный сотрудник.

Атмосфера в кабинете накалилась до предела. Мальцев стоял, и по его лицу было видно, как в нём борется ярость, страх перед высшим начальством и бессилие. Он проиграл, и он это понял, но просто сдаться и уступить — не входило в его принципы.

— Так… так вы за моей спиной… — он с трудом выдавливал из себя слова, его губы побелели от напряжения и гнева.

— Не за спиной, а строго по инструкции, — совершенно спокойно поправил его Борис Петрович, а затем повернулся ко мне. — Данилов, свободен. Иди переодевайся и через пять минут жду в цеху. Познакомишься с коллективом, а потом и с оборудованием.

— Есть, — коротко ответил я, чувствуя, как камень падает с души.

Я вышел из конторы, оставив этих двух человек в напряжённом молчании. За спиной я услышал сдавленный, полный ненависти шепот Мальцева:

— Это тебе даром не пройдет, Борис Петрович… Щенок этот… Я ему…

Дверь захлопнулась, обрезав тираду раздражённого приказчика. Я сделал глубокий вдох. Воздух, пахнущий углём и мазутом, никогда еще не казался мне таким свежим. Первая битва была выиграна. Но война с мелким и мстительным чинушей скорее всего только начиналась.

Переодевшись в только что выданную мне совершенно иную новёхонькую форму мастеровых и переступив порог механического цеха, я почувствовал, будто попал в другой мир. Резкий контраст с угольным адом был ошеломляющим. Воздух, вместо удушающей угольной пыли, был насыщен плотным, тяжёлым ароматом машинного масла, горячего металла и едва уловимой электростатической свежести. Грохот был иным — не хаотичным рокотом, а строгой симфонией: ритмичный стук молотов, ровный гул трансмиссий, пронзительный визг резца, снимающего стружку с вращающейся болванки, и шипение пара где-то в глубине.

Борис Петрович, не замедляя шага, вёл меня между рядами станков. Его фигура, казалось, была неотъемлемой частью этого царства точности и стали.

— Народ, внимание! — его голос, привыкший перекрывать шум, прозвучал на весь цех. Работа на ближайших станках замедлилась, на нас обернулись несколько человек. — Это Алексей Данилов. Перевёлся к нам из угольного двора. Парень сообразительный, руки на месте. Присматривайте да помогайте по мере сил.

Взгляды, скользнувшие по мне, были разными: от открытого любопытства до скептической оценки. Борис Петрович махнул рукой, подзывая двух человек.

— Федот Игнатьевич, — он указал на коренастого, плечистого мужчину лет пятидесяти с седыми усами и внимательными, цепкими глазами, в которых читался немой вопрос: «И что этот щенок тут забыл?». — Он у нас по токарным работам главный. У него и учиться будешь. А это, — мастер кивнул на худощавого парня моего возраста с умными, быстрыми глазами и руками, испачканными в мазуте, — Петька, подмастерье. Покажет, где что лежит, да введёт в курс дела.

— Ну, здравствуй, — буркнул Федот Игнатьевич, оценивающе осматривая меня с ног до головы. — С угля, говоришь? Ну, давай посмотрим, какие у тебя там руки, для грязи приспособленные или для точной работы.

Петька, напротив, улыбнулся открыто и кивнул:

— Не бойся, Федот Игнатьевич с виду строгий, а душа у него… — но договорить он не успел.

— Душа у меня на месте, а вот язык твой, Петька, на замке должен быть! — строго отрезал старый мастер. — Иди-ка лучше, проверь тот упавший станок, что вчера чуть руку мне не оторвал. До сих пор дрожь в пальцах.

Петька тут же помрачнел и направился к одному из токарных станков, стоявшему чуть в стороне. Он выглядел новее других, но сейчас был отключен, и у его «внутренностей» виднелись следы недавнего ремонта.

Я почувствовал знакомое щемящее чувство — ту самую тягу к разгадке, к починке. Это был инстинкт инженера. И новый инструмент для его удовлетворения имелся — магия.

— Разрешите взглянуть? — обратился я к Федоту Игнатьевичу.

Тот хмыкнул:

— Чего смотреть? Люфт в поперечных салазках, я уже всё проверил. Подтянули, вроде бы все нормально. Капризная машина, однако.

Я всё же настоял на своём и подошёл к станку. Петька отошёл чуть в сторонку, давая мне место. Я положил руку на массивную станину, сделав вид, что изучаю механизм. Но на самом деле я закрыл на секунду глаза и послал тонкий, диагностический импульс, подобный тому, что использовал для своей кости и для тачки. Я не искал очевидных вещей. Я искал «боль» металла, его внутреннее напряжение, ту микроскопическую «усталость».

И я почувствовал. Но не в салазках, как все думали, а гораздо глубже. В самом валу шпинделя — основной вращающейся оси. Там, где-то в его теле, была крошечная, невидимая глазу зона аномального напряжения. Словно миниатюрная трещинка, не дошедшая до поверхности. Она была причиной едва уловимой вибрации, которая и вызывала тот самый «каприз» и, в конечном счете, люфт.

Я открыл глаза.

— Федот Игнатьевич, а шпиндель вы проверяли? На биение.

— Шпиндель? Нет! — старый мастер нахмурился. — Да и с чего бы ему биться? Он же новый.

— Визуально — да, — я провёл рукой над осью. — Но, если прислушаться… есть едва слышный дребезг на высоких оборотах. И люфт мог быть следствием не прямого износа салазок, а резонанса от неуравновешенного шпинделя. Микротрещина, возможно. Её сразу и не увидишь.

Федот Игнатьевич смотрел на меня с новым выражением. Скепсис постепенно вытеснялся профессиональным интересом.

— Микротрещина? — он подошел ближе, его цепкие пальцы поводили по гладкой поверхности вала. — Глазами не увидишь. А ты сам тогда откуда догадался?

Я, естественно, не мог сказать правду. Поэтому пришлось импровизировать.

— В угольном дворе тачки тоже скрипят по-разному. Научился слушать металл. И здесь… звук нечистый. Словно сердцебиение с перебоями.

Петька смотрел на меня, раскрыв рот. Федот Игнатьевич несколько секунд молча изучал станок, затем медленно кивнул.

— Ладно… Проверим. Петька! — токарь нахмурился и обернулся к своему помощнику. — Сними шпиндель, отнесём в контрольный отдел, пусть проверяют. Если ты прав, парень… — он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. — … значит, Борис Петрович не зря тебя с угля выдернул. А если нет — мыть тебе полы в цеху месяц.

Я улыбнулся и кивнул, соглашаясь на его условия. Риск был, но я был уверен в своем «диагнозе». Это было не просто гадание. Я чувствовал эту трещину. Магия дала мне особое зрение, а инженерные знания помогали интерпретировать увиденное.