Физически я едва стоял. Ноги были ватными, подкашивались в коленях, и лишь упрямство, то самое, которое я принёс из своего прошлого, держало тело вертикально. Губы онемели, во рту стоял тот самый знакомый, металлический привкус крови. Я провёл языком по внутренней стороне щеки, нащупал мелкие ранки от зубов. Ладони, только что лежавшие на каркасе, теперь предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я сжал их в кулаки, вогнав ногти в кожу, чтобы болью заглушить этот неприятный тремор.

Но внутри царила не злость, не ярость, даже не разочарование в привычном смысле. Царило холодное, леденящее душу понимание. Это был не провал, это был такой результат. Чёткий, недвусмысленный, как цифра на измерительном приборе.

Мысль пронеслась, отточенная и быстрая, как лезвие: «Ты вложил душу в систему, не понимая её фундаментальных законов. Моих скудных пока запасов силы как раз хватило бы, будь система верной. Не хватило знания механики магии этого мира, которая резко отличалась от той, к которой я привык в прошлой жизни. Я пытался выстрелить из ружья, не зная, что оно неправильно заряжено, а ствол забит песком и получил логичный результат — хлопок и копоть в лицо.»

Это был диагноз, и, как любой хороший диагноз, он не оставлял места эмоциям.

Сейчас самое главное — не поддаваться слабости и не показывать её перед ребятами. Просто стоять безмолвным столбом тоже неприемлемо, двигаться нужно было сейчас. Не телом — оно всё ещё предательски слабое, а волей. Волей, которая у меня всегда оставалась в резерве, на самый крайний случай.

Я сделал глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие до предела. Воздух пах пылью и чем-то горелым. Выдох. И вместе с выдохом я вытолкнул из себя остатки слабости, тщетно пытающегося прорваться наружу нелепого отчаяния, этой дурацкой дрожи в руках. Плечи сами собой расправились. Подбородок приподнялся. Я стёр с лица всё, что могло там быть лишнего — бледность, усталость, разочарование и натянул на него давно отрепетированную, железную маску холодной концентрации. Маску мастера, который видит не катастрофу, а… интересные данные.

Повернулся к своим ребятам. К этим трём сломленным надеждам и одному оценивающему взгляду. Голос, когда я заговорил, был низким, немного хриплым от напряжения, но на удивление твёрдым.

— Не паникуйте, — сказал я четко, отсекая пространство для паники одним лишь тоном. — Это не провал.

Женька поднял на меня взгляд, полный немого вопроса: «А что это, по-твоему, было? Цирковое представление?»

— Это всего лишь новые вводные для расчётов, — продолжил я, делая ударение на слове «вводные», как на чём-то само собой разумеющемся. Я шагнул к груде, которая ещё недавно была Феликсом, и небрежно ткнул носком сапога в один из сломанных шарниров. — Смотрите. Здесь имеет место ошибка в распределении нагрузки. Каркас не выдержал не потому, что слабый, а потому что сила приложена неверно. Выходит, что я не совсем правильно рассчитал.

Потом я присел на корточки, отломил кусок неожиданно быстро высохшей, потрескавшейся глины с «предплечья». Раздавил его в пальцах, показав им серую, безжизненную пыль.

— А здесь не тот состав глины, — сказал я наверно больше для себя. — Слишком быстро сохнет, теряет связь. Колчин, видать, старый хитрец, дал глину для горшков, а не для механики.

Я поднялся, отряхнул руки. Смотрел на них по очереди: на Женьку, который теперь слушал, впитывая каждое слово, на Митьку, который убрал ладонь с лица и смотрел на глиняную пыль у меня в руках с внезапным профессиональным интересом, на Сиплого, который всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его голова была чуть повёрнута, а уши настороженно ловили каждое слово.

— Это был прототип, — сказал я, и в голосе впервые зазвучала не фальшивая уверенность, а настоящая. — Первое изделие, сколоченное на коленке. Вы разве ждали, что первый паровой двигатель сразу поедет? Или первая винтовка с первого раза попадёт в цель? Чушь. Но каждый надеется, что у него получится именно с первого раза.

Я обвёл взглядом кузницу, верстаки, их лица.

— Механика теперь понадобится немного сложнее, чем я в первый раз заложил. Магия тем более сложная. Мы разберём эту кучу по винтику. Поймём, где согнулось, где треснуло, пересчитаем, переделаем. Сделаем каркас крепче, найдём глину верную. Это и есть магическая инженерия. Не прыжок к успеху через пропасть, это скорее мост. И его строят, роя ямы под опоры, меняя первые, кривые балки. И только идиоты на этом этапе опускают руки.

Я замолчал, давая словам осесть. Воздух в кузнице уже больше не был отравлен безысходностью. Он был тяжёлым, да. Напряжённым, согласен. Но в нём теперь снова появилось движение: мысль, анализ, азарт от решения сложной задачи. Они смотрели уже не на груду металла, а на проблему. А любую проблему можно решить, если приложить достаточно усилий.

Женька первым кивнул, медленно, обдуманно.

— Переделаем, значит, — буркнул он, и в его голосе была уже не тоска, а вызов.

Митька вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу, и его глаза загорелись прежним огнём.

— А если каркас из уголков, а не из проволоки? И пружины вот тут, в суставе…

Сиплый наконец оторвался от стены, и повернулся. Не сказал ничего. Просто посмотрел на меня, потом на «Феликса», и в его скептическом взгляде появилась тень уважения. К моему хладнокровию, и умению перевернуть поражение в учебное пособие.

Гришка так и не сказал ни слова, но его сжатые кулаки разжались. Он молча склонил голову в том самом, едва заметном кивке, который значил больше любых слов: «Ладно. Игра ещё не кончена. Продолжаем.»

Момент сомнений был исчерпан. Воздух, ещё недавно густой от разочарования, теперь циркулировал с новой, рабочей энергией. Пора было ставить точку, но не на этой сцене, а на сегодняшнем дне, и без сантиментов.

— На сегодня всё, — сказал я, и голос снова приобрёл тот ровный, командирский оттенок, который не оставлял места для дискуссий. — Расходимся. Завтра утром уборка и разбор полётов. С чертежами, с новыми расчётами и с этой кучей железа. Будем искать, где накосячили.

Я не ждал ответа. Повернулся к верстаку, сделав вид, что изучаю разложенные там зарисовки, давая им пространство для манёвра. В поле зрения я удерживал лишь отражение в темном стекле погашенного запасного керосинового фонаря.

Первым зашевелился Женька. Он не просто ушёл, он сгрёб в охапку свой фартук, повесил на стену и тяжело ступил к выходу, но теперь его шаги были не волочащимися, а уверенными, деловитыми. Как у рабочего после сложной, но теперь понятной задачи. «Переделаем, значит», — эхом отозвалось в его походке.

Митька кивнул сам себе, что-то бормоча под нос про уголки и пружины, и потянулся к крюку, чтобы повесить фартук. Он уже не уходил с поражением — он уходил обдумывать новое решение. Инженерная челюсть вцепилась в проблему, и он её не отпустит.

Сиплый, наш тихоня-наблюдатель, бросил последний оценивающий взгляд на «Феликса», потом на меня. В его взгляде не осталось и тени презрения, лишь констатация: «Не сломался, значит продолжаем». Он молча вышел, притворив за собой дверь с тихим щелчком.

Последним оставался Гришка. Я слышал, как его сапоги медленно, не спеша, приблизились ко мне. Я не обернулся. Парень остановился в шаге позади, на границе моего личного пространства. В отражении в стекле я видел его лицо — всё так же бесстрастное, но уже не каменное. В нём явно читалась работа мысли.

— Завтра, значит, — произнёс он не вопросом, а утверждением.

— Завтра, — так же ровно подтвердил я, наконец поворачиваясь к нему. — Всё завтра.

Гришка выдержал паузу, его тёмные глаза впивались в меня, будто пытаясь найти трещину в броне. Не нашёл, а то, что он увидел, его устроило. Не всемогущего волшебника, а расчётливого стратега, который даже от падения умеет оттолкнуться, чтобы сделать следующий шаг. Он медленно, почти незаметно кивнул. Не «да, шеф», а скорее «понял, принял, продолжаем».

— Всё под контролем, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово было будто отчеканено из стали.