У врат замка нас поджидали два коня: вороной жеребец, точно бы сотканный из самой ночи, с изящными формами, и белоснежный скакун с золотой гривой — воплощение царственной грации, под стать царевичу.

— А мне что же, пешком волочиться? — растерянно вырвалось у меня, когда я оглядела эту вопиющую несправедливость.

Даже Ксарду повезло больше — пригрелся на груди у Демида и даже успел задремать. А куда деваться мне? Плестись в хвосте у этих двоих наездников? И снова на своих двоих ногах волочить жалкую судьбу героя-по-тур-путёвке?

— Как бы я мог позволить такой героической особе страдать от подобных лишений? — Демид театрально приложил руку к сердцу, аж Ксард проснулся и благоговейно прикрыл свои рубиновые глазёнки, почувствовав нежное прикосновение.

А мне, честно говоря, Демид-интроверт нравился больше — хоть был предсказуемо угрюмым. Этот же, новоиспечённый владыка, обрётший свою тень, а с ней и некоторые воспоминания и способности, вызывал смутное беспокойство. Однако вместо того, чтобы продолжать надо мной потешаться, он прикрыл глаза и что-то сосредоточенно прошептал.

И тут же до меня донёсся отчётливый топот, такой мощный, что земля задрожала под ногами. Сквозь бушующую снежную пелену к нам мчалось грозовое Облачко. Когда-то княжий сын подарил мне серого коня в благодарность за избавление от болотной хулиганки — Шишиги. И вот теперь эта неукротимая мощь с пугающей неумолимостью надвигалась на нас. В этот миг, наблюдая за его стремительным приближением, участь плестись за путниками пешком уже не казалась такой уж плачевной.

— Не стоит пугаться, дева-воительница, — с той же насмешливой улыбкой произнёс Демид, и Облачко, подчиняясь его жесту, склонился передо мной, приглашая в седло.

Вздохнув, я оседлала коня, который встретил меня привычным недовольным фырканьем, будто и не было долгой разлуки. Он повёл ушами и бросил на Демида взгляд преданного щенка. Пока я устраивалась, Демид и Елисей уже были в сёдлах. Ксард, как ни в чём не бывало, вновь свернулся калачиком на груди у Демида, посапывая во сне.

И вот все втроём двинулись в путь. Несмотря на разбушевавшуюся пургу, кони без малейших трудностей продвигались вперёд. Видимо, артефакты Ксарда защищали не только нас, но и наших резвых скакунов. Однако меня не покидала мысль, которую я тут же высказала:

— Мы прямо как три богатыря! — я улыбнулась, оглядывая спутников по обе стороны.

Демид едва заметно приподнял бровь, а Елисей тут же загорелся любопытством, желая узнать, на каких именно героев, по моему мнению, мы похожи. Справедливости ради, сходство было весьма условным, но в настойчивых расспросах Елисея и полном недоумении Демида я поняла — они действительно ничего не слышали ни об Илье Муромце, ни о Добрыне Никитиче, ни об Алёше Поповиче.

— Совершенно не геройские имена, — скептически хмыкнул Демид, а Елисей продолжал требовать подробностей.

— Ну, Илья Муромец, — начала я, — тридцать три года сидел на печи, а потом вдруг стал богатырём, силушку богатырскую обрёл.

— Типичный пример позднего развития, — отмахнулся Демид, не находя в этом внезапном проявлении силы ничего выдающегося.

— А Добрыня Никитич, — терпеливо продолжила я, — можно сказать, истинный дипломат с мечом. То есть он всегда сначала пытался договориться со злодеями.

— А если не получалось — рубил головы? — с насмешкой уточнил Демид, смотря на меня с таким снисхождением, что мне невольно стало обидно за сказочных героев.

— Тебе бы всё критиковать, — вернула ему ту же снисходительность. — Вот, к примеру, Алёша Попович — хитрый и весёлый малый.

— И, полагаю, ему приходилось использовать мозги вместо отсутствующих сил? — пренебрежительно уточнил Демид.

— Не совсем так, — парировала я. — Скорее, он умел выпутываться из сложных ситуаций с юмором и смекалкой. В общем, команда у них была что надо!

По мере того, как я рассказывала о подвигах богатырей, Демид скептически хмыкал, а Елисей, напротив, слушал с неподдельным интересом, задавая уточняющие вопросы. Казалось, его воображение уже рисовало красочные картины сражений с чудовищами и коварными врагами. Кони тем временем мерно перебирали ногами, поднимая вихри снежной пыли.

— А знаешь, — вдруг выдал Елисей, с какой-то мечтательной улыбкой смотря вдаль, — мне нравится этот Алёша Попович. Смекалка — вот что по‑настоящему важно. Сила без ума — как лук без стрел.

Совершенно не впечатлённый Демид только плечами пожал, а Ксард, не меняя позы, приоткрыл один рубиновый глаз, будто прислушиваясь к нашему разговору, а затем снова погрузился в дремоту.

— Тебя, смотрю, ничем не проймёшь, — проворчала я Демиду.

— Меня впечатляет то, что имеет смысл, — невозмутимо отозвался Демид, чуть приподняв уголок губы в этакой полуусмешке. — Сказки — это, конечно, хорошо, но реальность куда прозаичнее.

— Прозаичнее? — я вскинула бровь, вопросительно изогнув её дугой. — А как насчёт говорящей змеи, которая спит у тебя на груди, или моего меча с маразмом? Это, по‑твоему, прозаично?

Демид на мгновение задумался, видимо, прикидывал, как лучше парировать, затем тихонько рассмеялся:

— Ладно, признаю: действительность порой превосходит самые смелые выдумки. Но именно поэтому я предпочитаю доверять лишь тому, что можно пощупать и проверить, а не красивым байкам о несуществующей доблести.

— Несуществующей? — возмутилась я, но Демид тут же перебил:

— Вот ты упоминала Змея Горыныча, — степенно продолжил он, будто бы профессор, читающий нудную лекцию. — Во-первых, с точки зрения экологии, трёхголовый дракон — уникальный вид, быть может, последний осколок давно минувшей эпохи. Истребление его чревато катастрофическими последствиями, нарушением хрупчайшего баланса пищевой цепи. Во-вторых, с точки зрения права: где, скажите на милость, доказательства его злодеяний? Где, скажите на милость, свидетельства, что он именно «похищал девиц», а не, скажем, оказывал им… транспортные услуги повышенной комфортности? Хоть одна из этих жалоб на него была должным образом зафиксирована? Может, у него был подписанный акт о похищении. Может, он действительно просто предлагал девушкам экскурсии на свою спину, а они неправильно поняли?

«Профессор» Демид и по совместительству «адвокат драконов» читал мне лекцию по экологии и юриспруденции для мифических существ! С точки зрения сказочной «науки» Этномира, он, может быть, и прав. Уничтожение уникального вида — это необратимая потеря для фольклора. Но весомых аргументов для защиты правомерности действий богатырей у меня, как назло, не нашлось, но что-то возразить было необходимо.

— Ну ты и Чиполлино, — пробурчала я, вызвав у Елисея новую волну неподдельного любопытства. Пришлось оторваться от бесплодного спора с Демидом и вкратце ввести царевича в курс дела: — В общем, это, скажем так, антропоморфный лучок, ведущий классовую борьбу против овощной аристократии. Понимаю, звучит бредово, конечно, но представь себе: общество, где помидоры — солдаты, тыква — выдающийся архитектор, а граф Вишня — угнетатель. Это что-то вроде аллегории капитализма.

— То есть, этот мальчик-лучок, он реально наполовину человек, наполовину овощ? — недоверчиво уточнил Демид.

— Ага, — буркнула я.

— И чем же, по-твоему, я с ним похож? — продолжал недоумевать Демид, явно задетый за живое.

— А тем, что от тебя я тоже плачу, как от лука, — огрызнулась я.

Демид лишь демонстративно закатил глаза. Ксард, кажется, даже бровью не повёл. Похоже, мои саркастичные выпады его совершенно не трогали.

— А почему от мальчика-лучка плачут? — вдруг полюбопытствовал наивный царевич, и мне не оставалось ничего иного, как обрушить на него жестокую правду:

— Кто его раздевает, тот слёзы проливает.

Казалось бы, на этом можно было завершить экскурсию в сказочные дебри моего мира, но Елисей побледнел и, заикаясь, переспросил, словно боясь услышать ответ:

— А зачем… зачем вам раздевать мальчиков? — прошептал он, едва переводя дыхание.