Серафина стояла, прислонившись к стене, и смотрела на все это. Ее первоначальный ужас постепенно сменился странным, теплым чувством. Это был хаос. Безусловный, неконтролируемый хаос. Но это был... продуктивный хаос. Веселый хаос. И он был заключен в рамки академической лекции, что, по иронии, делало его почти регламентированным.

Бюрократус, наблюдавший за всем через магический кристалл наблюдения в своем кабинете, сделал пометку в специальном журнале: «Лекция №1. Тема: Введение в хаос. Результат: повышенная активность студентов, нарушение правил техники безопасности (7 пунктов), нерегламентированное изменение ландшафта аудитории. Вывод: педагогический эксперимент признать успешным. Рекомендовать к продолжению».

А Игнис, стоя в эпицентре созданного им самим шторма, поймал взгляд Серафины. И в ее глазах он увидел не упрек, а смесь нежности, удивления и гордости. Он улыбнулся ей, и в этот момент понял, что быть лектором по прокрастинации с дедлайном «вчера» — это, пожалуй, самая сложная и самая веселая работа на свете.

Он глубоко вздохнул и крикнул, перекрывая гам:

— Так! А теперь домашнее задание! Отложить его выполнение до последней возможной минуты, а потом сделать что-нибудь гениальное! На это у вас... всегда в обрез! Всем спасибо, лекция окончена!

И пока «Предприимчивые» пытались составить акт о неподобающем окончании учебного занятия, Игнис уже вел Серафину прочь из аудитории, чувствуя себя не прокрастинатором, а настоящим революционером от образования. Правда, революцию эту он планировал начать. Завтра. Обязательно завтра.

Эта гениальная мысль пришла к Серафине с той же неумолимой логикой, с какой ночь сменяет день. Если Игнис теперь — приглашенный лектор, то его жилое помещение должно соответствовать некому, пусть и минимальному, академическому стандарту. Или, по крайней мере, не представлять собой пожарную опасность уровня «пять минут до спонтанного самовозгорания».

— Игнис, — заявила она, загородив ему дорогу после лекции. И ее тон не предвещал ничего хорошего. Это был тот самый тон, которым она когда-то объявляла ему о предстоящих проверках ПИРППа (б). — Необходимо провести аудит твоего логова.

Игнис, все еще пребывавший в эйфории от собственного педагогического триумфа, мгновенно помрачнел. Его логово было его крепостью, его святилищем, его последним оплотом частной жизни, защищенным от посторонних глаз баррикадами из незавершенных дел и творческого беспорядка. Это был его островок тишины среди академического дедлайна, в конце-концов!

— Зачем? — выдавил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Там все... функционально. И там все… правильно…

— Функциональность — понятие растяжимое, — парировала Серафина, уже доставая свой блокнот и выписывая заголовок «Операция „Санитарный прорыв“». — Как лектор, ты должен демонстрировать если не пример для подражания, то хотя бы контрпример, поддающийся анализу. Кроме того, — Серафина смягчила голос, увидев его паническое выражение, — мне... интересно. Я хочу увидеть место, где рождаются твои идеи.

Последний аргумент подействовал. В нем была такая гигантская капля лести и такой яркий лучик любопытства, которые Игнис не смог проигнорировать. Он сдался с тяжелым вздохом, словно вел ее на эшафот, а не в собственную спальню.

— Ладно, — пробормотал он. — Но предупреждаю... там нет гор золота.

— Я и не ожидаю увидеть стандартизированные сокровищницы, утвержденные драконьим казначейством, — успокоила его Серафина, хотя в ее голосе прозвучала легкая дрожь недоумения.

Путь к комнате Игниса напоминал квест с элементами паркура. Нужно было обойти груду непрочитанных посланий с пометкой «СРОЧНО» (датированных прошлым годом), перешагнуть через загадочный механизм, тикающий в углу коридора (наследство отчисленного Барнэби), и отодвинуть занавеску из паутины, которую Игнис называл «системой раннего оповещения о непрошеных гостях».

Наконец, он отодвинул нечто, напоминавшее дверь с гордой и гигантской цифрой 7, и жестом пригласил ее войти.

Серафина переступила порог и замерла.

Ее первое желание — составить подробнейший отчет о нарушениях, начиная от статьи «Бессистемное складирование» и заканчивая «Сомнительная экосистема в левом углу» — было мгновенно подавлено вторым, куда более мощным чувством: изумлением.

Это не было логово в традиционном понимании. Это была мастерская гения (или безумца?) в момент наивысшего вдохновения.

Комната была... полна света. Не того, что лился из окон (окна еще со времен Барнэби были благополучно завалены свитками), а того, что исходил от самих объектов. Стены покрывали причудливые узоры, выжженные прямо на камне, — не хаотичные росчерки, а сложные, витиеватые фрески, изображающие то, что Серафина узнала: их с Игнисом полет над академией, смешное облачко, по форме напоминавшее Спарка, а еще там были повторены их с Игнисом инициалы на Луне!

Повсюду, на всех горизонтальных поверхностях, лежали «сокровища». Но это было не золото и не самоцветы. Это была коллекция, собранная с трогательной внимательностью.

На одной полке аккуратно, по цветам, были разложены десятки отполированных до зеркального блеска камешков. На другой — коллекция причудливых перьев птиц, которых Серафина, знаток фауны, даже не смогла опознать. Тут же валялись скрученные в спиральки обрывки пергамента с набросками, а еще стеклышки, преломлявшие свет в радужные зайчики, и засушенные цветы, вплетенные в некое подобие мандалы из проволоки, и даже несколько идеально круглых шариков из... похоже, хлебного мякиша?

В углу, на специальной подставке, покоился тот самый «Концентратор Воли», подаренный «Предприимчивыми», только теперь используемый в качестве пресс-папье для стопки испещренных каракулями листов.

— Ну... — Игнис стоял посреди этого всего, сгорбившись и краснея. — Я же предупреждал. Не то, чтобы это было ценно...

Серафина молча подошла к стене и провела рукой по выжженному рисунку. Линия была идеально ровной, энергичной, живой.

— Это... твои узоры, — прошептала она. — Те самые, что ты показывал мне тогда, в библиотеке.

— Ну, да, — он потупился. — Когда мне не спится. Или скучно. Или когда нужно подумать. Руки сами делают. Оно само получается.

Серафина повернулась к его «коллекции». Подняла один из камешков — обсидиановый, с прожилкой серебра, внутри которого будто застыла крошечная галактика.

— А это?

— Нашел на тропинке к озеру, — оживился Игнис. — Смотри, он же идеально круглый! Как он таким стал? Может, его тысячу лет точила вода? Или это работа какого-нибудь каменного червя-перфекциониста?

В его голосе звучало неподдельное восхищение, детский восторг перед загадкой самого обычного булыжника. А Серафина смотрела то на камень, то на Игниса. И… восхищалась? Ее внутренний каталогизатор лихорадочно пытался присвоить этому артефакту индекс, определить его рыночную и магическую стоимость, и тут же с позором отступал, не находя аналогов.

Серафина прошла дальше, к столу, заваленному хламом. Среди груды пергаментов ее взгляд упал на один, явно старый, с помятыми углами. На нем было изображение… картина… самая настоящая картина. На пергаменте была изображена она, Серафина. Не та идеализированная, строгая Серафина-дракон с планом в лапах, а она сама, настоящая — с растрепанной ветром челкой, смеющаяся, с ягодным пятном на щеке. Рисунок был сделан несколькими угольными линиями, но в них была такая живость, такая нежность, что у нее перехватило дыхание.

— Это... наше мороженое, — догадалась она.

— Я пытался запомнить, — пробормотал Игнис, глядя в пол. — А то вдруг забуду, как ты выглядишь, когда смеешься.

В этот момент что-то маленькое и теплое устроилось у нее на ноге. Она посмотрела вниз. Это был Спарк, свернувшийся калачиком на ее левой ступне, словно Серафина была его законная собственность.

— И он... тоже часть коллекции? — спросила она, не в силах сдержать улыбку.