Громовержец распростер руки неспешно и величаво. Его ладони были обращены к земле, и к нам. И в них пульсировала слепящая неукротимая мощь.

Сияние, исходившее от самой его божественной сути, невыносимо яркое и в то же время не обжигающее, мягкое, как шелк, накрыло не только павших, но и всех нас.

Мгновенно унося усталость. Свинцовая тяжесть в мышцах, вымотавшая душу — всё это испарилось, как капли воды на раскаленных камнях. Залечивались оставшиеся раны, слышался негромкий всеобщий вздох облегчения, когда с воинов сходили синяки, заживали ожоги и прочие раны, которые не успел исцелить жрец. Ожог на лице Пелита осыпался невесомой пылью, и даже запекшийся глаз вновь обрел ясность.

Громовержец медленно опустил руки. Ослепительное сияние постепенно угасло. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по рядам тел.

— Многие из павших, — прогремел его голос, и в нем не было гнева, лишь бездонная, непреложная печаль, от которой защемило сердце, — уже успели вкусить воды Леты в чертогах Аида. Река забвения омыла их души, стерев память о клятвах, победах и самой жизни. И души их вернуть в бренные тела не под силу даже мне.

— Герои же, что присягнули и вручили свой камень души в дар мне, — воздух затрепетал нарастающей мощью. Над телами павших героев замерцал золотой свет, и плоть начала затягивать их страшные раны, а обугленная кожа стала розоветь, — возродятся все.

Не больше трети из лежащих подле его ног тел начали шевелиться. Воздух зазвучал низким нарастающим гулом, и от мраморных плит потянулись струйки золотого пара. Слышался треск срастающихся костей, тихие прерывистые вздохи возвращающихся к жизни легких. Один за другим, словно пробуждаясь от глубокого сна, поднимались те, чьи души еще не отяжелели от вод забвения. Их движения были медленными и растерянными. Рядом с ними лежали другие, неподвижные и безмолвные. Воздух наполнился шепотом молитв и сдержанными ругательствами, вздохами облегчения тех, кто увидел возвращение своих товарищей.

Но, я не отрывал взгляд от обугленного скрюченного тела Лоотуна. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, так, что кости белели под кожей, а ногти, коротко подрезанные, все равно впивались в ладони.

И я видел, как золотистое сияние, льющееся от фигуры Зевса, ласково омывает его почерневшие конечности, а кожа начинает шевелиться. Обугленная плоть на глазах начала темнеть еще сильнее, потом покрылась сетью тончайших трещин и начала осыпаться, как старая высохшая кора. Из-под нее проступала чистая, розовая, по-детски нежная кожа. Она расползалась, как побег под весенним солнцем, затягивая страшные раны. Пальцы на скрюченной руке дрогнули и выпрямились с тихим щелчком суставов.

Из груди моей вырвался сдавленный сиплый звук, не то стон, не то смех облегчения. Кулаки разжались, и на ладонях выступили капельки крови.

— Сегодня! — голос Зевса прокатился громовым раскатом, от которого содрогнулся воздух, — вы своими клинками и своей кровью помогли мне завоевать сопредельный мир! — Его взгляд окинул наше воинство. — Вы разрушили оплот кровавого божества, низвергли его алтарь. В то же время я в схватке, что сотрясала основы мироздания, одолел Лоргата!

— И теперь все их земли, их богатства и они сами станут топливом для вашего возвышения и моего могущества! Новые миры распахнут перед вами свои врата, и слава непобедимых героев Олимпа затмит самые древние легенды!

В строю пронесся сдержанный гул одобрения и жажды. Глаза воинов, только что видевшие смерть, загорелись новым огнем алчности и честолюбия.

— Но, все это, — Громовержец поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина, — будет позже.

Его взгляд, тяжелый и милостивый одновременно, скользнул по ожившим героям, воителям и юнитам, по нам, стоящим в готовности, по столам, что сами собой начали возникать из ничего в тени храма, ломясь от яств и вин.

— А сейчас, — голос его стал одновременно радостным и властным, а по коже побежали мурашки, — да начнется пир победителей!

Пир.

Едва Кронид закончил свою речь, как настала краткая тишина. В которой воины осознали услышанное. И тут же послышался общий вздох. Множество легких наполнились воздухом, чтобы в сотни глоток слились в едином порыве, сокрушающем тишину. И воздух вокруг задрожал от мощи — этого стихийного гимна. Громогласный крик ударил в своды, отразился от мраморных колонн и обрушился на всех обратно раскатистым эхом.

И мой собственный голос, как будто без моей собственной воли вплелся в этот всесокрушающий хор. Он стал крошечной каплей в океане всеобщего ликования. И в этот миг, пусть и на мгновение, я перестал быть одиноким воином и стал частью чего-то бесконечно большего.

К ожившему Лоотуну устремился Марк Туллий. Его обычно суровое лицо расплылось в широкой улыбке. Легат, не говоря ни слова, с размаху обнял и похлопал вновь ожившего по спине, и из его груди вырвался низкий басовитый смех.

Затем Марк Туллий сделал шаг назад и протянул Лоотуну возникшую прямо у него в руке белоснежную тунику:

— Помню я, что не сильно ты любишь нагишом щеголять.

Лоотун, все еще не верящий своему возвращению, молча кивнул. Еще не полностью владея лицом, он криво усмехнулся, а его пальцы чуть заметно дрожали, когда принимал дар. Чистая ткань резко контрастировала с его сероватой от сажи кожей, среди которой мелькали участки розовой, заменившей сгоревшую.

— Благодарим тебя, наш Повелитель! — раздавшийся голос Пелита, непривычно громкий и торжественный, перекрыл общий радостный гомон. В этом голосе слышалась такая почтительность и неподдельная всепоглощающая любовь, что ею прониклись все вокруг. — Мы все благодарим тебя за исцеление ран наших тел и за величайшую милость, что возвратила из мрачных чертогов павших героев, чья кровь пролилась во славу твою.

Низкий почтительный поклон стал завершением речи жреца. И мы все, как единое целое, с глубоким благоговением в сердце, проникнутые величием Зевса, повторили — этот поклон. Сотни голов склонились в унисон, а лязг доспехов, благодарственный гомон и шелест одежд слились в единую волну.

— Окончательно павших надлежит предать земле согласно обрядам их родных краёв, — голос Зевса прокатился подобно отдалённому грому, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно скользнул с Пелита на Марка Туллия. — И семьи их должны быть облагодетельствованы! Золотом, скотом и почётом, дабы память о жертве их мужей и сыновей жила в веках!

— Будет исполнено, Повелитель, — два голоса слились в один клятвенный обет. И сразу же жрец склонил голову в почтительном согласии, а легат, наоборот, выпрямился и ударил кулаком в грудь.

— Торбы с телами будут ожидать вас у подножия моего трона, — возвестил Зевс, и его длань, излучающая мягкое сияние, совершила плавный поворот над рядами павших. Воздух задрожал, и тела один за другим стали растворяться, превращаясь в мириады золотистых искр.

— А теперь пируйте! — божественный голос вдруг наполнился такой могучей радостью, что проникла в каждую душу внимающих и заставила затрепетать их сердца. — Вкусите дары Олимпа и вознесите кубки за победу! Пусть музыка заглушит на время звон мечей, а песни расскажут о вашей доблести!

Пир, начавшийся вслед за этим, был под стать одержанной победе. На мраморных плитах, еще недавно устланными телами павших, возникли длинные низкие столы из темного, отполированного до зеркального блеска дерева. На них возникли горы яств и напитков.

Воздух загустел от ароматов. Дымящиеся туши быков, зажаренные на вертелах целиком, источали пряный дух трав и чеснока. Овальные серебряные блюда размером с щит ломились от сочных фруктов: винограда, темного, как ночь, гранатов, потревоженные зерна которых напоминали брызги крови, и инжира, истекающего медовым соком. Повсюду стояли кувшины и амфоры всех форм и размеров, откуда в изящные золотые килики лилось вино, густое, как смола, и очень терпкое, имеющее явный привкус дикого меда и незнакомых специй. От одного его запаха слегка кружилась голова, а по жилам разливалось блаженное ленивое тепло.