Ленивая мысль пробралась в разум, пробившись сквозь завесу усталости, давившую на веки. Если кровавый бог мертв, то и жрец его уже окончательно мертв. А раз так, — мысль заструилась быстрее, сметая лень, — то и трофей, затянутый тугой петлей и висевший на моём предплечье, полностью в моей власти.

Призвав справку, с радостью обнаружил, что у кольца действительно пропала привязка. И не будь я облачен в доспех, то мог бы и заглянуть внутрь. По здравому размышлению, решил скафандр пока не отзывать в карту, а то мало ли, вдруг придется снова сражаться.

Но, опасения, к счастью, оказались напрасны. Никакие твари не выползали из темных расщелин, не поднимались из-под груд трупов. Лишь пронзительный леденящий ветер гулял по выжженному полю, да одинокие крики неведомых существ эхом отзывались в багровых скалах.

По прошествии часа, отмеренного неторопливым движением алого солнца по небу, все трофеи были собраны в бездонные торбы, а сгоревший самоход и взорванный гигант так же исчезли, как и первый исполин. Легионеры, что были отправлены в дозоры, благополучно вернулись.

И тогда Марк Туллий, отдав последнее распоряжения, медленно прошёлся оценивающим взглядом по нашему поредевшему воинству. Остановившись перед свободным пространством, легат взмахнул рукой. Воздух перед ним вздыбился и затрепетал, словно шерстяная хламида на ветру. Сперва явилась ослепительно белая трещина, которая, возникнув словно молния, не погасла, а стала расползаться вширь и ввысь. Из нее хлынул поток чистого золотистого света и свежего дуновения ветра.

И перед нами, прямо в багровой пустоте соткался проход. Его края мерцали, как воздух над жаровней, а в центре просматривался величественный храм Зевса на Олимпе. Мраморные колонны храма, отполированные до ослепительного блеска, сияли под ласковым солнцем, как и убранство лагеря подле него.

— Шагом марш! — прогремел голос Марка Туллия, хриплый от напряжения, но налитый силой. Он не выкрикнул слова, но эта команда, отточенная, как лезвие и тяжелая, как кусок льда, рухнула на притихший строй. Рухнула и растаяла, освободив напряженные сердца. — Впереди нас ждет достойный пир, триумф и достойные награды!

Наше воинство колыхнулось, словно изможденный, но еще живой зверь, почуявший близость логова. Передние щиты, обожженные и иссеченные, пришли в движение.

И стройными, пусть и не безупречными рядами мы принялись заходить в портал. Первыми вперед шагнули лучники ханьца, за ними, мерно покачиваясь под тяжестью трофеев, двинулись легионеры. Каждый, кто пересекал мерцающую грань, на миг останавливался в сияющем проеме, застывая силуэтом на фоне мрамора и золота, а затем размывался и возникал уже на Олимпе.

За легионерами в портал вошли Герои. Вслед за нами, не торопясь, последним шагал Марк Туллий. Он остановился у входа и, обернувшись, в последний раз окинул поле боя цепким взглядом. На мгновение задержался на пороге и резко шагнул в портал.

И после этого портал, провисев еще один миг, дрогнул. Его ослепительные ровные края затрепетали и поплыли, будто отражение на воде. Мерцающее сияние сжалось в ослепительно-яркую точку, болезненно кольнувшую глаза и бесшумно исчезнувшую.

— Погибших выложите перед храмом нашего покровителя! — услышали все голос Пелита уже в родном мире. Голос жреца будто бы внезапно обрел новую торжествующую живость, едва лишь портал пропал. Словно исчезновение прохода стало сигналом к началу нового, не менее важного ритуала. Он стоял, впившись единственным целым глазом в величественные мраморные ступени храма Зевса, а его обожженная рука указывала вперед.

Легионеры, еще минуту назад оглядывавшиеся на портал и с облегчением осознавшие, когда тот исчез, что все закончилось, пришли в движение. Приблизившись к подножью храма, они принялись осторожно, с почтением извлекать из бездонных торб тела павших товарищей. Воздух сгустился от тяжести тишины, нарушаемой лишь скрипом кожаных ремней да сдержанными командами деканов. Один за другим, аккуратными рядами они укладывали павших на камни, лицом к сияющим колоннадам, словно предоставляя их пред очами своего божественного полководца.

Я последовал вслед за ними. По пути чувствуя, как налитое свинцом тело жаждет свободы от ставшего второй кожей металла, я отозвал доспех. Недолгое ощущение легкого головокружения и покалывания по коже пробежало по телу, когда скафандр спрятался в хранилище, сменившись на привычное одеяние Героя.

С исчезновением скафандра в ноздри ударил резкий запах пота, пороха и гари, смешиваясь со сладковатым душком перегретого металла от моей собственной кожи и тяжёлым запахом смерти, что веял от десятков распростертых тел.

Мысленно обратившись к пространственному браслету, я приказал артефакту извергнуть свою ношу. С глухим влажным звуком на камни перед храмом грузно рухнул скрюченный обгорелый труп Лоотуна. Запах горелого мяса и чего-то незнакомого, едва уловимого, но от этого еще более тошнотворного, на миг перебил все остальные ароматы.

Теперь он был со всеми. Теперь его ждала милость Кронида. Я отвернулся, мысленно давая себе обещание, что если Зевс не пожелает возродить Лоотуна, то пожертвую всей своей репутацией ради этого. Впрочем, Марк Туллий и сам явно будет способствовать возвращению бывшего воителя.

Пелит прочистил горло и сделал шаг вперед. Его тень, вытянутая заходящим солнцем, легла на ряд бездыханных тел, словно желая укрыть их. Он встал перед уложенными телами, обратившись лицом к фасаду храма, и воздел к небу свою уцелевшую руку, а обугленную прижал к сердцу.

И громко, так, что голос эхом отозвался от мраморных колонн, заставив вздрогнуть даже самых стойких ветеранов, жрец воскликнул:

— О, Зевес-Вседержитель, Отец богов! Войско твоё, верное копье твоей воли вернулось с победой! Мы сокрушили врага в его логове, низвергли алтарь ненавистного тебе бога и принесли в дар тебе! Вот она, цена нашей преданности! — он резким жестом указал на ряд тел, и его голос дрогнул от ярости и скорби. — И я, преданный слуга твой, вопрошаю тебя! Узри этих воинов, павших с твоим именем на устах! Узри их мужество, их веру, их последнюю жертву, что они принесли на алтарь твоей славы!

Он на миг замолк, словно ожидая ответа.

— И я прошу, — продолжил жрец, и его голос внезапно стал тише. Но, от этого лишь весомее, наполненным безграничной, почти дерзновенной надеждой, — я прошу твоей милости к павшим! Дай им вкусить от плодов — этой победы, что они купили своей кровью! Верни их из мрачных чертогов Аида, дабы слава твоя множилась их устами, а сила твоего войска крепла их руками! Да не будет твоя благодарность меньшей, чем их жертва!

С последним словом он опустил руку, и наступила полная тишина. Все замерли, не отрывая взоров от зева храма, в ожидании ответа. Готовые стать свидетелями либо величайшего чуда, либо величайшего презрения Кронида.

Прошла минута томительного ожидания. Тишина стала густой, тягучей, как смола. В воздухе, напоенном запахом ладана и славы, начал вызревать горьковатый привкус недоумения и сомнения. Среди воинов начал распространяться тихий, едва намечавшийся ропот. Кто-то неуверенно переминался с ноги на ногу, слышались сдержанные вздохи, шепотки, заглушаемые товарищами. Уверенность Пелита начала казаться бравадой, а молчание Зевса — страшным знаком. Взгляды, полные надежды, начали тускнеть, опускаться к мраморным плитам, к бездыханным товарищам. Великая победа грозила обернуться не менее великим горем.

И тут, ровно в тот миг, когда отчаяние готово было сжать самые стойкие сердца, из мрака за колоннами храма появилась величественная фигура Олимпийца.

Воздух у входа заколебался, сгустился. Сперва — это была лишь тень, затмевающая солнце. Следом проступили детали: плечи, способные подпереть небосвод, грудь, дышащая мощью грозы, борода, в кудрях, которой пульсировали крошечные молнии. Он ступил вперед, и земля под его стопой дрогнула. Тихий ропот был мгновенно сметен волной немого трепета. Сам свет, казалось, исходил от него, а не падал сверху, озаряя ряды павших ослепительным неземным сиянием.