Вторая развилка возникла внезапно. Правый ход уходил вниз в щель, от которой тянуло могильным холодом. Я свернул туда.

Через несколько локтей камень сменился обломками, тоннель обрывался, переходя в вертикальный разлом. Я подтянулся, вцепился в неровности и полез вверх, цепляясь и извиваясь, словно ящерица.

Добравшись до края, я выглянул наружу и замер.

Передо мной в вечных сумерках тонул внушительный зал. Потолок терялся в непроглядной темноте. Вдоль стен, словно окаменевшие змеи, тянулись массивные столы. Пол был усеян скелетами опрокинутых стульев и обломками посуды. Скорее всего, здесь когда-то собирались офицеры, пировали или совещались перед походом. Теперь это место принадлежало только смерти.

Везде были разбросаны тела: застывшие, покрытые наледью, вмёрзшие в пол и столы. Одни сидели, уронив головы, другие — опрокинув стулья, третьи — замерли в отчаянной попытке добраться до наглухо закрытых дверей. Замёрзшая еда на тарелках, опрокинутые кувшины — всё было запечатано в пузырящемся саване льда.

Тишина стояла такая, что хотелось кричать. Лишь тихий, на грани слуха гул систем нарушал её.

Голос моего проводника прорезал тишину:

— В этом зале было два выхода. Левый — завален давно. Используй второй, на противоположной стене. В нем сверни направо и иди прямо. Не сворачивай. Всё опасное… ликвидировано. Так что… Скоро увидимся.

Последние слова прозвучали иначе. В них появилось нечто новое — ни угроза, ни дружелюбие. Любопытство? Нетерпение?

Я выбрался в зал, оглядываясь и примечая возможную добычу. Лёд хрустел под ногами. Пройдя мимо завала, я шагнул в другой проём. Коридор за ним был узким, строгим, без тел, но с явными следами борьбы: царапины, почерневший металл, оплавленные участки.

Невидимый собеседник утверждал, что все ликвидировано. Но расслабляться я не собирался. «Воля ужаса» по-прежнему молчала, лишь царапала по краю сознания, напоминая о своем присутствии.

Я шёл, и шаги отзывались эхом. Коридор сменялся коридором, двери были вмяты или оплавлены.

И любой путь, даже через вечную мерзлоту, рано или поздно заканчивается.

Мой закончился. Плавный поворот упёрся в тупик с массивными вратами. Над ними замигал огонёк — тот же, что и в заброшенном складе. Он мигнул один раз, оценивающе.

Створки разошлись с глухим скрежетом. Белёсый туман вырвался наружу, осыпался инеем на стены.

И моему взору открылся мой проводник.

Рука сама крепче сжала рукоять тесака.

Ледяной пленник.

Передо мной застыл уродливый кентавр, словно вырубленный из потрескавшегося гранита. Его нижняя часть представляла собой массивный, четырёхногий корпус, а верхняя — грубый угловатый торс, из которого торчали две неестественно длинные конечности. И росли они не из плеч, а словно из-за спины, будто лишняя пара конечностей была создана не природой, а каким-то жестоким геометром.

Он не двигался, но этого и не требовалось. Я едва успел подумать, что именно эта тварь вела меня через лабиринт, когда в шлеме внезапно вспыхнули десятки незнакомых, резких, как удар ножа, картинок. Это были даже не образы, а фрактальные схемы, чужие протоколы, диаграммы, символы. Они мелькали едва ли пару мгновений и тут же сменились короткой синей надписью:

ПРЕДОТВРАЩЕН ВЗЛОМ ПРОТОКОЛОВ УПРАВЛЕНИЯ

БЛОКИРОВАНЫ ВСЕ ВНЕШНИЕ ИСТОЧНИКИ СИГНАЛА

«Воля ужаса» вздрогнула, взвыла, и мгновенно стихла, словно угроза миновала. Но не полностью. Она осталась где-то на периферии сознания, гудя тонко и назойливо, как муха, которую никак не удаётся прихлопнуть.

Тварь пошевелилась. Не шагнула, а будто перетекла из одной позы в другую. Потрескавшийся гранит подвижно выгнулся; тёмный камень вздулся, будто мышцы под кожей атлета. Кентавр колыхнулся, словно внутри этого выглядевшего монолитным камнем существа стало что-то распирать, заставляя подчиняться неведомой анатомии. Камень плавился, тек, как воск в тёплых руках, сгибаясь под невидимыми усилиями.

Плазменный тесак загорелся алым пламенем по моей воле. Но атаковать я не спешил. Я лишь медленно сместился, занимая удобную позу для атаки, продолжая наблюдать за ожившей статуей и пытаясь понять, на что она способна.

Словно в успокаивающем жесте, обе конечности кентавра пришли в движение. Они медленно развернулись в мою сторону и замерли. Две гигантские пустые ладони были направлены на меня, в человеческом символе примирения.

Одно мгновение. Второе.

Я увидел, как грудная пластина доспеха кентавра едва заметно поплыла, вычерчивая на себе линии, которые на моих глазах сложились в буквы системного языка:

СВЯЗЬ

Я пробежался взглядом по забралу и задержался на сообщении:

БЛОКИРОВАНЫ ВСЕ ВНЕШНИЕ ИСТОЧНИКИ СИГНАЛА

Повинуясь моей беззвучной команде, прямо поверх надписи проявилось новое слово:

ОТКЛЮЧИТЬ

Я мысленно коснулся команды, и надпись погасла, словно её стерли с внутренней стороны шлема. Тут же вспыхнул знакомый символ связи. После короткого шипения в шлеме раздался тот самый рокочущий голос:

— Мои системы непреднамеренно просканировали тебя. В этом я признаю свою вину.

Он замолчал.

В его голосе не было ни угрозы, ни покорности, а лишь странная, сухая формальность. Возможно, у этих четвероногих так принято.

Кентавр чуть наклонил голову, ровно настолько, чтобы обозначить движение, но не настолько, чтобы оно выглядело человеческим. Гранит на его шее пошёл складками, словно был вовсе не каменным.

— Попытка доступа к твоим интерфейсам была… автоматической, — продолжил голос. — Метка перевозчика, протокол стыковки, запрос идентификатора, запрос разрешения на соединение… порядок нарушен. Последствия нежелательны.

Он будто искал слова, пытаясь найти правильное выражение.

И, как уже не раз бывало, когда я слышал на системном языке незнакомые слова, в голове возникли странные образы — медленные, тяжёлые, но однозначные. Они не были звуками и не были мыслями. Они приходили через ощущения, будто я всегда это знал, но почему-то забыл.

Перевозчик — массивное нечто, несущее на себе связки объектов.

Стыковка — две сложные формы приближались, вращаясь, пока не совпали и не защёлкнулись.

Идентификатор — длинная цепочка знаков, как печать или герб, но цифровой и холодный.

Проводник продолжил, уже спокойнее, будто оправдываясь:

— Я не предполагал наличия у тебя активной защиты против вторжения.

— Очень не предусмотрительно, — тихо проронил я, делая полшага назад. — От моей руки погибали противники куда сильнее тебя.

Пока я говорил, тело само приготовилось сорваться вперёд смертоносным рывком, если до схватки всё же дойдёт. Плазменный тесак в руке слегка покачивался, а взгляд высматривал уязвимые места.

— Смерть — это лишь слово, — пророкотал кентавр. В его голосе будто мелькнула усмешка. — Будь моя воля, я бы много лет назад получил желаемое.

Потрескавшийся камень на груди пришёл в едва заметное движение, словно под ним кто-то вспомнил, что нужно дышать.

— Только безумец стремится к смерти, — тихо произнёс я, не опуская тесака. — Что же тебе от меня нужно?

Ответ последовал не сразу. Кентавр замер, будто прислушиваясь не ко мне, а к чему-то глубже.

— Потребности меняются. Когда исчезает цель, задача теряет смысл, — рокот его слов был пронизан спокойствием без оттенка эмоций.

Он опустил свои длинные руки. Не угрожающе, скорее бессильно.

— Я ждал очень долго, — голос стал хрустом, похожим на россыпь гальки. — Если бы смерть была мне доступна, я бы выбрал её, — добавил он. — Но протоколы запретили завершение.

Я нахмурился. «Протокол» — слово, похожее на клятву или обет, принесённый извне.