Я почувствовала странный укол в районе сердца. Значит, не наврал. Про кота вспомнил среди своего криминального дерибана.

— Хм, Давид Александрович, вы пытаетесь быть джентльменом? Поздно, я уже видела ваш шрам и слышала, как вы материтесь, — пробормотала я, вскрывая холодильник.

Холодильник был забит деликатесами, названий которых я даже не знала. Каперсы, какие-то заморские сыры, стейки вагю… Я достала бутылку белого вина, нашла бокал и, устроившись на широком подоконнике, стала смотреть на залитый луной сад.

Тишина давила. В голове крутились события последних часов: фото, сообщение, «Майбах», Ковальский, горгульи… Моя жизнь превратилась в черновик остросюжетного романа, где автор явно злоупотреблял стимуляторами.

В какой-то момент я, видимо, задремала прямо на подоконнике, обняв бокал. Разбудил меня шум мотора и резкий хлопок двери. Я подскочила, едва не выронив вино.

На часах было три часа ночи. В прихожей послышались тяжелые шаги и приглушенный мат. Очень знакомый, сочный и какой-то… усталый.

Я вышла в холл. Давид стоял у входа, прислонившись спиной к стене. Его пиджак был перекинут через плечо, белая рубашка расстегнута на три пуговицы, а на костяшках правой руки виднелась свежая кровь.

— Опять кого-то не дорезали? — подала я голос, стараясь не выказать тревоги.

Алмазов вздрогнул и поднял голову. Глаза у него были красные от усталости, а вид — такой, будто он только что прошел через мясорубку.

— Ты почему не спишь, кнопка? — хрипло спросил он.

— Ждала десерт. И отчет о том, почему у вас руки в чьем-то ДНК.

Он сделал шаг ко мне, слегка покачиваясь. Запах табака и пороха ударил в нос.

— Гроза — это не человек. Это грёбаная стихия, — прорычал он, подходя вплотную. — Они подорвали один из моих грузовиков. Пять миллионов, о которых я говорил? Теперь они превратились в пепел.

— Ого… — я невольно сделала шаг назад. — Значит, вы теперь официально банкрот? Могу одолжить сто рублей на метро.

Давид вдруг резко схватил меня за талию и прижал к себе. Я почувствовала, как под тонкими пальцами перекатываются его мышцы. Он был горячим, злым и чертовски пугающим.

— Тебе всё шуточки, да? — он наклонился к моему лицу так близко, что я видела каждую ворсинку на его щетине. — Ты хоть понимаешь, бл***, в какую мясорубку ты вляпалась? Если они узнают, что ты здесь, они не будут спрашивать про Баха. Они выпотрошат тебя просто чтобы досадить мне.

— Так зачем вы меня здесь держите?! — я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя бешеное сердцебиение. — Отпустите меня! Я просто дизайнер! Я рисую макеты баннеров «Купи сосиски — получи улыбку»! Я не подписывалась на ваши разборки!

— Уже поздно, Анжелика, — он перешел на шепот, и от этого звука по моему телу пробежала волна жара. — Ты отправила фото не тому человеку. И теперь ты — часть моей игры. Моя единственная слабость, которую я не могу позволить себе обнаружить.

— Слабость? — я нервно рассмеялась. — Мы знакомы четыре часа! Вы даже не знаете, какая у меня фамилия!

— Громова. 24 года. Родилась в Самаре. Любишь острое, ненавидишь лжецов и имеешь привычку хамить тем, кто может тебя раздавить, — он провел рукой по моей шее, заставляя меня затаить дыхание. — Я знаю достаточно.

Он вдруг замолчал, вглядываясь в мои губы. Напряжение между нами стало почти осязаемым, густым, как патока. Я видела, как в его взгляде борется ярость и что-то еще… темное, голодное.

— Знаете, Давид… — выдохнула я. — В фильмах в этот момент герои либо целуются, либо один из них эффектно умирает. Учитывая вашу руку, второй вариант более вероятен.

— Сука, — выдохнул он, и я не поняла, было ли это оскорбление или признание поражения.

Он резко впился в мои губы поцелуем. Это не было похоже на нежность. Это было нападение. Захват территории. Он пах виски, опасностью и чем-то таким мужским, от чего мои колени предательски подогнулись. Я ответила — зло, кусая его за нижнюю губу, чувствуя на языке металлический привкус его крови.

На мгновение мир перестал существовать. Не было виллы, не было Грозы, не было сожженных грузовиков. Были только его жесткие руки на моей спине и мой бешеный пульс.

Он оторвался от моих губ так же внезапно, как и начал. Дышал тяжело, глядя на меня так, будто я была его личным проклятием.

— Иди спать, кнопка. Пока я не сделал то, о чем мы оба пожалеем. Вторая комната наверху по коридору.

Я стояла, пошатываясь, и смотрела, как он разворачивается и уходит вглубь дома, бросая на ходу:

— И переоденься уже. Твоё алое платье… оно мне больше по душе. В розовом ты слишком похожа на человека, которого мне хочется защищать. А я не люблю защищать. Я люблю владеть.

Он скрылся в темноте коридора, оставив меня одну с горящими губами и полным хаосом в голове.

— Ну и ну, Лика, — прошептала я, касаясь пальцами рта. — Похоже, ты только что подписала контракт, в котором мелким шрифтом указано «смертельная опасность».

Я поднялась наверх, нашла комнату и, не зажигая света, рухнула на кровать. Пакет с алым платьем лежал рядом. Я вытащила его и прижала к себе.

В эту ночь мне снились не Бах и не горгульи. Мне снились глаза цвета холодного виски и шепот, обещающий, что завтра будет еще хуже.

И, честно говоря, я ждала этого «завтра» с каким-то пугающим нетерпением.

Фишка главы (визуализация): Здесь идеально вставить эстетику: капля крови на белой манжете рубашки, вид луны через панорамное окно и смятое алое платье на кровати.

Утро на вилле Алмазова началось не с ароматного кофе, а с ощущения, что меня переехал тот самый бронированный «Майбах». Солнечный луч беспардонно пробивался сквозь щель в тяжелых портьерах, вонзаясь прямо в мой правый глаз.

Я села на кровати, запуская пальцы в спутанные волосы. В голове картинками из дешевого комикса всплывали события ночи: кровь на его костяшках, рычание вместо слов и тот поцелуй, который до сих пор отзывался покалыванием на губах.

— Так, Громова, соберись, — прошептала я своему отражению в зеркальном шкафу. — Ты в плену у криминального авторитета, а не на кастинге в романтическую комедию. Пора включать мозг, пока тебе его не вынесли.

Я встала и подошла к пакету с вещами. Розовое платье-плиссе валялось на полу бесформенной кучей, напоминая о вчерашнем позоре в стиле «племянница из приюта». Я решительно выудила свое алое платье. Да, оно короткое. Да, оно вызывающее. Но в нем я — это я. Дерзкая, острая на язык и готовая к обороне.

Переодевшись и кое-как приведя лицо в порядок (благо, в ванной нашлись новые зубные щетки и гора люксовой косметики, явно закупленной для «гостей» разного калибра), я спустилась вниз.

На кухне царил идеальный порядок, нарушаемый лишь присутствием Алмазова. Он сидел за островом, в свежей черной рубашке с закатанными рукавами. Перед ним стоял ноутбук и чашка кофе, от которой поднимался тонкий пар. О ночном безумии напоминали только пластыри на костяшках его правой руки.

— Ожила, кнопка? — не поднимая глаз от экрана, спросил он. Голос был сухим, деловым, будто ночью он не вжимал меня в стену, а читал лекцию о налогах.

— Вашими молитвами, дядя Давид, — я прошествовала к кофемашине с видом королевы в изгнании. — Надеюсь, за ночь вы не успели продать мои почки на черном рынке?