В зале повисла тяжелая, душная тишина. Охрана Ковальского дернулась было к дверям, но там уже стояли Артем и Семен с такими выражениями лиц, что желание геройствовать у охранников отпало мгновенно.

— У тебя есть десять минут, чтобы подписать обратную передачу активов и признание в соучастии в покушении, — Давид достал из внутреннего кармана пиджака папку, которую подготовил Назаров. — Либо завтра утром все твои «семейные ценности» станут достоянием общественности. Включая ту забавную историю с неуплатой налогов за последние десять лет и… твой заказ на устранение Ковальского-младшего.

Старик побледнел так, что стал прозрачным.

— Ты не посмеешь… Это уничтожит и тебя!

— Я уже уничтожен, Степан. Я взорвался в лодке, помнишь? — Давид усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого выстрела. — Мне терять нечего. А вот у тебя есть внуки, репутация мецената и… очень уютная тюремная камера в перспективе. Выбирай.

Я смотрела на Ковальского и чувствовала странное удовлетворение. Этот человек считал нас пешками в своей игре. Он думал, что может купить мою жизнь и смерть Давида.

— Подписывай, «дядя», — тихо сказала я. — Давид сегодня не в настроении слушать оправдания. Его бок очень болит, а когда ему больно, он становится крайне некультурным.

Ковальский дрожащей рукой взял ручку. Скрип пера по бумаге был единственным звуком в огромном зале. Когда последняя подпись была поставлена, Давид вырвал документы у него из рук.

— Свободен. У тебя есть двенадцать часов, чтобы покинуть страну. Без денег. Без связей. Если увижу тебя на этой земле завтра — обещаю, ты позавидуешь Грозе. Его хотя бы будут судить. Тебя — нет.

Мы вышли из особняка так же стремительно, как и вошли. Холодный воздух ударил в лицо, принося облегчение.

В машине Давид внезапно обмяк, привалившись к моей груди. Его лоб был покрыт крупными каплями пота.

— Лика… кажется, я немного переоценил свои силы… — прохрипел он.

— Давид! Артем, гони домой! Быстро! — я прижала его к себе, чувствуя, как сквозь рубашку проступает влага. Блядь, швы!

— Зато мы их… сделали… кнопка… — он попытался улыбнуться, но глаза уже закрывались.

— Молчи, Алмазов! Просто молчи и дыши! — я гладила его по лицу, чувствуя, как паника снова сжимает горло. — Ты не можешь отключиться сейчас. Мы еще не выбрали цвет занавесок в твой кабинет!

— Только не розовый… — это было последнее, что он пробормотал, прежде чем окончательно провалиться в забытье.

Я сидела в мчащемся по ночному городу джипе, прижимая к себе самого опасного человека в мире, и понимала: наш «криминальный черновик» дописан. Впереди был «чистовик», полный опасностей, власти и бесконечной любви.

А Гитлер дома, наверняка, уже вострил когти о тот самый документ, который мы везли. Жизнь продолжалась. И она была чертовски хороша.

Дорога от особняка Ковальского до пентхауса превратилась в размытое пятно из неоновых огней и визга тормозов. Давид лежал на моих коленях, его голова — тяжелая, горячая — перекатывалась при каждом повороте. Я прижимала ладонь к его боку, чувствуя, как свежая кровь пропитывает мою ладонь и пачкает новое алое платье.

— Артем, быстрее! Он отключается! — мой голос сорвался на крик.

— Жму, Анжелика Сергеевна! Держите его! — Артем крутил руль так, будто мы участвовали в гонках на выживание.

В лифт мы его буквально занесли. Семен подхватил Давида под мышки, я поддерживала ноги, путаясь в подоле шелкового платья. Когда двери на тридцать четвертом этаже открылись, нас уже ждал Марк. Врач выглядел взбешенным.

— Я же сказал! — заорал он, отпихивая нас в сторону и направляя каталку в импровизированную операционную. — Я сказал: никакой активности! Он что, решил лично станцевать чечётку на могиле врага?!

— Почти, Марк. Он просто подписывал приговор, — я застыла в дверях, глядя, как Давида перекладывают на стол.

Его лицо было серым, почти прозрачным. Белая рубашка превратилась в кровавое месиво. Я стояла, прижав окровавленные руки к груди, и чувствовала, как перстень с черным алмазом впивается в кожу.

— Вон отсюда, Лика! — Марк захлопнул дверь перед моим носом.

Я осталась в гостиной. Гитлер подошел ко мне, обнюхал мои ладони, пахнущие железом и порохом, и тихо, сочувственно мяукнул. Кот не прыгал, не требовал еды. Он просто сел рядом, привалившись теплым боком к моей ноге.

Прошло два часа. Назаров сидел в кресле, методично уничтожая в шредере какие-то документы. Звук работающей машины был единственным, что нарушало тишину.

— Он выкарабкается, Анжелика, — не поднимая головы, произнес адвокат. — Такие, как Алмазов, умирают только тогда, когда им становится скучно. А вы скучать ему явно не даете.

— Это не смешно, Назаров. Он мог умереть там, у Ковальского.

— Но он не умер. Он победил. Ковальский уже в аэропорту. Его счета заблокированы, его влияние обнулено. Давид теперь единоличный хозяин этого города.

Я посмотрела на свои руки. Кровь подсохла, стягивая кожу.

— Я не хочу быть хозяйкой города, Назаров. Я хочу, чтобы он просто дышал.

Дверь операционной открылась. Марк вышел, вытирая руки полотенцем. Он выглядел измотанным, но его взгляд потеплел.

— Зашил. Опять. Переливание закончили. Он спит. Но если завтра он хотя бы подумает о том, чтобы встать… я лично вколю ему транквилизатор для слонов. Понятно?

Я кивнула и проскользнула внутрь.

Давид лежал под капельницей. Его грудь мерно вздымалась. Я подошла к кровати, стянула с себя испорченное платье, оставшись в одном белье, и осторожно прилегла рядом, стараясь не задеть трубки и повязки. Его кожа пахла лекарствами и тем самым терпким парфюмом, который я уже научилась узнавать из тысячи.

— Алмазов… — прошептала я, касаясь его щетины. — Ты — самый несносный мужчина, которого я когда-либо встречала. Ты превратил мою жизнь в криминальный триллер, ты испортил мне два лучших платья, и ты заставил меня полюбить тебя так, что у меня болят ребра.

Его пальцы внезапно дернулись и накрыли мою руку. Он не открыл глаз, но я почувствовала, как он сжал мою ладонь. Слабо, но уверенно.

— Слышишь… всё… кнопка… — прошелестел он.

— Конечно, слышишь. Ты же вездесущий. Спи. Завтра будет новый день. Без Грозы, без Ковальского. Только ты, я и Гитлер.

— И тапочки… — едва слышно добавил он.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— И тапочки, Давид. Обязательно.

Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец берет свое. Мы победили в этой главе. Мы дописали её до конца, вычеркнув предателей и поставив жирную точку в истории Грозы.

Но я знала: впереди еще пятнадцать глав. Впереди новые вызовы, потому что трон никогда не пустует долго. Но теперь у Давида был не только нож и кодекс силы. У него была я. Его «кнопка», его ошибка, его самое искусительное преступление.

В пентхаусе царила ночь. Город внизу мерцал миллионами огней, признавая своего нового-старого короля. А в спальне, скрытой от посторонних глаз, зверь наконец-то спал спокойно, убаюканный тихим шепотом женщины, которая не побоялась войти в его клетку и остаться там навсегда.

Проснуться в постели с человеком, который вчера одной рукой подписывал смертные приговоры, а сегодня мирно сопит, уткнувшись носом в твое плечо — это особый вид экстрима. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы пентхауса, падал на лицо Давида, смягчая его жесткие черты. В такие моменты он не казался «теневым королем». Просто израненный мужчина, который слишком долго не снимал бронежилет.