— Вдова… — это слово ударило меня сильнее, чем пуля. — Мы даже не были женаты. Мы даже… мы только один раз по-настоящему поцеловались, Назаров.

— Для города вы — его законная наследница. Его голос. И его месть.

Когда он вышел, я стащила с себя алое платье. Оно упало на пол бесформенной грудой. Красный шелк, символ моей дерзости, моей ошибки и моей любви. Я знала, что больше никогда его не надену.

Я легла в чистую постель, но стоило мне закрыть глаза, как я снова видела Давида. Его шрам, его глаза цвета виски и его последние слова: «Я не позволю этому преступлению закончиться здесь».

— Оно не закончится, Давид, — прошептала я в темноту. — Оно только начинается. Гроза еще не знает, что «кнопка» умеет нажимать на курок.

Завтра город содрогнется. Потому что у вдовы Алмазова нет страха. У неё есть только флешка и разорванное сердце. И, видит бог, этого достаточно для маленькой войны.

Утро выдалось на редкость холодным. Январская изморозь покрыла стёкла пентхауса Назарова причудливыми узорами, которые казались мне трещинами на надгробии моей прежней жизни. Я стояла перед огромным зеркалом в гостевой спальне, и женщина, смотревшая на меня оттуда, не имела ничего общего с Ликой Громовой, которая ещё неделю назад выбирала платье на концерт.

На мне было чёрное платье-футляр — дар (или проклятие) из гардеробной Назарова, припасённый для «особых случаев». Закрытое, строгое, оно сидело как вторая кожа, подчёркивая каждую линию тела, но теперь в этом не было призыва. Только траур и сталь. Лицо, над которым полтора часа колдовал молчаливый визажист, казалось высеченным из фарфора: бледная кожа, графичные стрелки и губы цвета запекшейся крови.

— Вы готовы, Анжелика? — Назаров вошёл без стука. Сегодня он сменил халат на безупречный тёмно-серый костюм. В его руках был небольшой бархатный футляр.

— Я готова убивать, Назаров. Вопрос в том, готов ли город к этому, — я обернулась. Мой голос звучал чужой, низкий, лишённый всяких эмоций.

— Город всегда готов к смене декораций, — он открыл футляр. Внутри лежал массивный перстень с чёрным алмазом. Символ власти Давида. — Наденьте. Это заставит их сомневаться. А сомнение — это дыра в броне.

Я надела кольцо на средний палец. Оно было мне велико, но я сжала кулак, чувствуя тяжесть холодного камня.

— Флешка? — спросила я.

— Копии сделаны и загружены в облако с таймером. Если мы не введём код до вечера, компромат улетит в Интерпол и во все крупные СМИ. Но оригинал… — он коснулся кармана своего пиджака. — Оригинал мы предъявим Грозе лично. Это наш билет на выход.

Мы спустились в паркинг. Нас ждал бронированный седан. Когда машина тронулась, я посмотрела на свои руки. На них больше не было следов ила и крови, но я всё ещё чувствовала холод речной воды.

— Похороны — это светский раут в декорациях кладбища, — Назаров листал планшет. — Гроза будет там под ручку с важными гостями. Он уже считает себя законным преемником Давида. Ваше появление должно стать ударом грома.

— Я буду не просто громом, — прошептала я, глядя в окно на пролетающие серые улицы. — Я буду концом его света.

Кладбище встретило нас шелестом шин по гравию и толпой людей в чёрном. Здесь были все: политики, бизнесмены и те, кто пришёл убедиться, что старый порядок рухнул.

Когда я вышла из машины, по толпе прошёл шепоток. Люди расступались, провожая меня взглядами — кто-то с ужасом, кто-то с нескрываемым вожделением. Я шла, высоко подняв голову, опираясь на локоть Назарова. Перстень на моей руке ловил редкие лучи зимнего солнца, посылая чёрные блики в глаза окружающим.

Гроза стоял у самого края могилы. Высокий, поджарый, с лицом, которое казалось слишком молодым для того количества зла, которое он сотворил. Увидев меня, он не вздрогнул. На его губах заиграла та самая мерзкая, склизкая улыбка.

— О, неужели это наша маленькая утопленница? — произнёс он достаточно громко, чтобы окружающие замолкли. — Анжелика, дорогая, какое чудо, что вы решили воскреснуть.

Я остановилась в двух шагах от него. Охрана Грозы напряглась, их руки легли на кобуры.

— Я пришла не за любезностями, Гроза, — я посмотрела ему прямо в глаза, не мигая. — Я пришла забрать долги. Давид передавал тебе привет. Из самого пекла.

— Давид сейчас кормит раков, детка. И если ты не хочешь составить ему компанию, я бы советовал тебе немедленно вернуть то, что ты украла, — он понизил голос до угрожающего шепота. — Ты ведь понимаешь, что здесь только я и мои правила.

В этот момент я почувствовала, как внутри меня просыпается та самая Лика, которая когда-то хамила Алмазову. Юмор — это моя защита. Даже здесь.

— Твои правила? — я усмехнулась, и этот звук заставил его улыбку померкнуть. — Гроза, у тебя манеры вышибалы в чебуречной. Ты действительно думаешь, что можешь управлять этим городом? Ты не Алмазов. Ты даже не его тень. Ты просто временная помеха, которую я сейчас сотру.

Его лицо исказилось от ярости. Он сделал шаг ко мне, но Назаров мягко преградил ему путь.

— Игорь Викторович, — вкрадчиво произнёс адвокат. — У нас есть кое-что, что заинтересует прокуратуру и ваших партнёров, которых вы обманули. Флешка не утонула. Она здесь. И Анжелика — её единственный распорядитель.

Толпа вокруг ахнула. Гроза замер. Он понял, что капкан захлопнулся.

— Ты блефуешь, — прошипел он.

— Хочешь проверить? — я подняла кулак с перстнем. — Скоро всё содержимое будет в общем доступе. У тебя есть три часа, чтобы исчезнуть. Оставишь всё здесь. Включая своё право на жизнь.

— Ты… ты маленькая дрянь! — Гроза замахнулся, но в этот момент произошло то, чего не ожидал никто.

Рация у одного из его охранников зашипела, и из неё раздался голос, который заставил моё сердце пропустить удар. Низкий, вибрирующий, пробирающий до костей.

— Гроза, убери руки от моей женщины. Или я вырву их вместе с твоим позвоночником. Прямо сейчас.

Я обернулась к воротам кладбища. Из-за вековых елей медленно выезжал чёрный, побитый пулями внедорожник. Тот самый. А на его подножке, прислонившись к дверце, стоял человек в грязной, пропитанной солью рубашке. С ножом в руке и взглядом, в котором горела сама преисподняя.

Давид.

— Боже мой… — выдохнула я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Алмазов спрыгнул на землю. Он прихрамывал, его бок был небрежно перетянут каким-то тряпьём, но он шёл по кладбищу так, будто оно всё принадлежало ему.

— Скучала, кнопка? — спросил он, останавливаясь рядом со мной.

Я не выдержала. Забыв о роли вдовы и о сотнях свидетелей, я вцепилась в его руку. Он был горячим. Настоящим.

— Я убью тебя сама, Алмазов! — всхлипнула я, утыкаясь носом в его плечо. — Ты обещал вернуться!

— Я вернулся, — он прижал меня к себе, обводя толпу тяжёлым взглядом. — А теперь, Гроза… Давай обсудим твой выход на пенсию.

Тишина на кладбище стала настолько плотной, что казалось, её можно потрогать пальцами. Даже птицы, до этого испуганно перелетавшие с ветки на ветку, замерли. Взгляды сотен людей были прикованы к одной точке — к человеку, который только что восстал из мертвых.

Давид стоял в паре метров от нас. Грязный, с запекшейся кровью на скуле и в рубашке, которая больше напоминала лохмотья, он всё равно выглядел внушительнее всех присутствующих вместе взятых. В его руке лениво поблескивал нож — тот самый, который он когда-то доверил мне.

— Давид… — выдохнула я, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться. — Ты… ты же взорвался. Я видела.

— Взрывы переоценены, кнопка, — хрипло отозвался он, не сводя взгляда с Грозы. Его голос был слабым, но в нем вибрировала такая мощь, что у меня по спине пробежали мурашки. — Чтобы избавиться от меня, нужно что-то посерьезнее старой жестянки и пары катеров.