— Диана — это наживка, Лика. Мы оба это понимаем, — он обернулся, проверяя магазин пистолета. — Ковальский даже из могилы… то есть из камеры, пытается дергать за ниточки. Это «наследство» — его последний плевок в нашу сторону.

Я стояла у зеркала, затягивая пояс на черном кожаном тренче, под которым скрывалось всё то же алое шелковое платье. Моя форма для особых случаев. Мой личный код доступа к войне.

— Если это наживка, значит, мы — те самые акулы, которые её проглотят вместе с рыбаком, — я взяла со стола свой телефон. — Давид, она звонила из порта. Четвертый терминал. Твой бывший терминал.

— Мой нынешний терминал, Анжелика, — поправил он меня, подходя вплотную. — Идем. Назаров и Семен уже перекрыли периметр.

Город под колесами нашего джипа пролетал темным смазанным фоном. Мы ехали к порту — месту, где начиналась империя Алмазова и где она должна была окончательно очиститься. Портовые краны возвышались над водой, как скелеты доисторических чудовищ. Запах мазута и гнилой воды ударил в нос, как только мы вышли из машины.

— Оставайся в машине с Семеном, — скомандовал Давид.

— Пошел ты, Алмазов! — я вышла вслед за ним, передергивая затвор своего «Глока». — Мы договорились: чистовик пишем вместе. Диана — мой грех, мне его и закрывать.

Давид выругался, но в его глазах блеснуло одобрение, смешанное с обреченностью. Мы двинулись вглубь четвертого терминала. Свет редких фонарей выхватывал из темноты штабеля контейнеров.

В центре пустого ангара, привязанная к металлической балке, сидела Диана. Она выглядела еще хуже, чем в «гавани» — избитая, в лохмотьях своей некогда дорогой одежды. Рядом с ней стоял человек, которого я не узнала сразу. Худой, с бесцветными глазами и манерами профессионального палача.

— Младший Ковальский, — прошептал Давид, притормаживая. — Племянник. Его держали в Европе как запасной вариант.

— Алмазов! — закричал человек, приставляя пистолет к голове Дианы. — Мой дядя гниет за решеткой из-за твоей подстилки! Он оставил мне право распоряжаться его долгами. И первый долг — это твоя жизнь. И её.

— Отпусти девчонку, щегол, — Давид вышел на свет, держа руки на виду. — Она — никто. Расходный материал. Ты же хочешь меня? Вот я.

— Нет… — простонала Диана, поднимая голову. — Лика… прости… я не знала… они сказали, что убьют…

Я не стала слушать. Пока Давид отвлекал его внимание, я начала обходить ангар по тени. Старая школа Алмазова — один светит, другой режет. Мои каблуки не издавали ни звука на бетонном полу — Семен научил меня правильно распределять вес.

— Ты думаешь, ты король? — Ковальский-младший истерично рассмеялся. — Ты — мертвец! Мои люди уже заминировали этот ангар! Мы взлетим все вместе!

— А ты не очень умен, — голос Давида звучал спокойно, почти скучающе. — Ты стоишь на контейнере, в котором три тонны нитрата аммония. Если ты нажмешь на кнопку, от этого порта останется только воронка. Тебе не заплатят, если тебя размажет по асфальту.

Ковальский замешкался на секунду. Этой секунды мне хватило.

Я выскочила из тени, целясь не в голову, а в руку с детонатором. Выстрел. Пуля выбила пластиковую коробочку из его пальцев. Диана закричала.

Давид сработал мгновенно — два выстрела в корпус, и племянник Ковальского завалился назад, исчезая в темноте между контейнерами.

— Лика! Уходим! — Давид бросился к Диане, разрезая путы ножом.

— Бегите! — Диана схватила меня за руку. — Под контейнером… там таймер… он не врал…

Мы выскочили из ангара за секунды до того, как прогремел взрыв. Он не был таким мощным, как обещал Ковальский — видимо, Назаров успел обезвредить основную часть закладок, — но ударная волна швырнула нас на землю.

Я лежала на холодном бетоне, чувствуя, как пыль оседает на моем алом платье. Давид лежал рядом, прикрывая меня собой. Диана забилась под старый грузовик, всхлипывая.

Над портом поднимался густой черный дым. Сирены полиции и пожарных выли где-то вдалеке.

— Ну что, кнопка… — Давид поднялся, отряхивая пыль с брюк. Он подал мне руку. — Кажется, это был действительно последний штрих.

Я посмотрела на горящий ангар. Последнее наследие Ковальских догорало в этом огне. Все долги были выплачены. Все предательства — отомщены.

— Давид, — я посмотрела на него. — Диана. Что с ней?

Алмазов посмотрел на скорчившуюся под машиной женщину.

— Отвези её в аэропорт, Семен. Купи билет в один конец. На этот раз — в Антарктиду, если там есть рейсы. Если я еще раз услышу её имя — меня не остановит даже Лика.

Мы сели в машину. Гитлер, оставленный в пентхаусе, наверняка уже разнес половину гостиной, протестуя против ночных вылазок.

Вернувшись домой, мы долго сидели на террасе, глядя на рассвет. Город просыпался, не зная, что ночью он едва не лишился своего порта.

— Анжелика Алмазова, — Давид обнял меня сзади, утыкаясь носом в шею. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что пора сменить жанр. С криминального романа на что-то более… семейное.

— Ты хочешь детей, Алмазов? — я повернулась к нему, улыбаясь.

— Я хочу, чтобы они не умели стрелять до десяти лет. И чтобы они никогда не ошибались номером.

Я рассмеялась и притянулась к нему для поцелуя. Наш «криминальный черновик» был официально закрыт. Мы дописали его до конца, пропитав каждую страницу страстью, кровью и тем самым юмором, который помог нам не сойти с ума.

— Давид?

— Что, кнопка?

— Я люблю тебя. Не по адресу, а по самому точному назначению.

— Блядь… — прошептал он, прижимая меня к себе. — А я тебя — больше, чем свою жизнь.

На пальце сверкал черный алмаз. В гостиной мурчал кот-киллер. Впереди была целая жизнь — яркая, как мое алое платье, и прочная, как сталь Давида.

На террасе нашей виллы пахло солью, жасмином и тем самым безумно дорогим кофе, который Давид научился варить сам, утверждая, что местные баристы «недотягивают до уровня его притязаний». Океан лениво лизал белоснежный песок внизу, а небо было настолько пронзительно-синим, что казалось нарисованным в графическом редакторе.

Прошел год с того дня, как в порту догорел последний костер нашего криминального прошлого.

Я сидела в плетеном кресле, подтянув колени к подбородку, и наблюдала за Давидом. Он стоял у самого края бассейна, разговаривая по телефону. На нем были только свободные льняные брюки. Шрам на боку побледнел, превратившись в тонкую серебристую нить — память о джунглях и «Скорпионах». Шрам на скуле по-прежнему придавал ему вид опасного пирата, но взгляд… взгляд, которым он обернулся ко мне, заметив моё внимание, был наполнен такой нежностью, что у меня до сих пор перехватывало дыхание.

— Да, Назаров. Портовые терминалы в Гданьске перешли под управление холдинга. Никаких «серых» схем. Я сказал — легально, значит, легально. Если кто-то из старой гвардии начнет вонять — отправь им копию нашего свадебного фото. Пусть знают, что я теперь человек семейный и очень нервный.

Он сбросил вызов и отшвырнул телефон на шезлонг.

— Этот адвокат когда-нибудь уйдет на пенсию? — проворчал Давид, подходя ко мне. — Он звонит чаще, чем моя совесть.

— У тебя нет совести, Алмазов. У тебя есть только я и Гитлер, — я улыбнулась, протягивая ему руку.

Давид перехватил мою ладонь, целуя каждый палец, пока не дошел до перстня с черным алмазом. Я так и не сняла его. Он стал моим талисманом. Рядом с ним теперь красовалось изящное обручальное кольцо.