Давид вдруг замер. Его хватка ослабла. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Его ярость начала медленно остывать, сменяясь чем-то другим — глубоким, изматывающим осознанием.

— Ошибка… — повторил он. — Да. Самая большая ошибка в моей жизни.

Он привлек меня к себе и крепко прижал к груди. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце. Гитлер, сидевший рядом, коротко мяукнул, одобряя финал сцены.

— Глеба в подвал, — скомандовал Давид в рацию, которую достал из кармана брюк. — И вызовите «чистильщиков». Пентхаус больше не надежен. Собирайся, Лика. Мы уезжаем.

— Куда? — всхлипнула я в его плечо.

— Туда, где Гроза нас не достанет. В место, о котором не знает даже моя тень.

Я посмотрела на Глеба, которого уже утаскивали двое хмурых парней в черном. Мой мир рухнул окончательно. Предательство, кровь, ночные погони.

— Давид, — позвала я, когда мы уже выходили к лифту.

— Что?

— Можно мне взять с собой хотя бы одну нормальную вещь?

— Какую?

— Твой нож. Кажется, в этом мире он полезнее, чем помада.

Алмазов впервые за ночь искренне улыбнулся.

— Оставь нож мне, кнопка. А себе возьми мою фамилию. Временно. Для безопасности. Теперь ты — Анжелика Алмазова. И пусть весь мир попробует тебя тронуть.

Мы вошли в лифт, и двери закрылись, отсекая нас от прошлого. Но я знала: это не конец. Это только начало настоящей войны.

Лифт опускался в подземный паркинг с такой скоростью, что у меня заложило уши. Давид стоял рядом, сжимая в одной руке дорожную сумку, а в другой — мою ладонь. Его пальцы были холодными и жесткими. Он больше не был тем мужчиной, который пару часов назад вкрадчиво шептал мне про «слабое место». Сейчас это была машина, запрограммированная на выживание.

— Давид, а как же Гитлер? — я вцепилась в его локоть, когда двери лифта разъехались, открывая вид на стройный ряд черных джипов.

— Глеб мертв для системы, но его люди всё еще могут наблюдать. Кот поедет с охраной во второй машине. Не ори, кнопка, с твоим деспотом всё будет в порядке. Он сейчас — самая охраняемая персона в городе после тебя.

Нас ждал не привычный «Майбах», а неприметный серый седан с помятым крылом и грязными номерами.

— На этом? — я скептически выгнула бровь. — Вы решили сменить имидж на «честный курьер пиццы»?

— Мы решили стать невидимыми. Садись назад и не высовывайся.

Машина рванула с места. Давид сам сел за руль. Мы петляли по ночному городу, меняя ряды и сворачивая в такие подворотни, о существовании которых я, прожив здесь пять лет, даже не догадывалась.

— Почему Глеб? — тихо спросила я, глядя в затылок Алмазова. — Он же был вашей правой рукой. Вашей тенью.

— Руки иногда гниют, — отрезал он, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида. — Гроза предложил ему то, чего я не мог дать — власть. Глеб устал быть вторым. Он думал, что если сдаст тебя, я потеряю голову и сделаю ошибку.

— И вы бы сделали?

Давид резко затормозил на светофоре. Он обернулся ко мне, и в полумраке салона его глаза сверкнули чем-то первобытным.

— Я уже её сделал, Лика. Я привез тебя в свой дом. Я позволил тебе увидеть больше, чем положено. Теперь ты — либо мой триумф, либо моя эшафотная петля. Третьего не дано.

Я сглотнула. Романтика криминального мира начала отдавать привкусом жженой резины и безнадежности.

— Куда мы едем?

— В мой «черновик». Старый дом в пригороде, записанный на подставное лицо, которое умерло десять лет назад. Там нет камер, нет интернета и нет Глеба. Только ты и я.

Мы выехали за черту города. Пейзаж сменился глухими лесами и редкими огоньками деревень. Дорога становилась всё хуже, ветки деревьев хлестали по стеклам, словно пытаясь нас остановить.

Дом оказался небольшим, обложенным серым камнем, почти сливающимся с лесом. Никакого пафоса, никаких золотых унитазов. Внутри пахло сухой травой, пылью и старым деревом.

— Располагайся, — Давид бросил сумку на пол. — Электричество от генератора, вода из скважины. Мобильная связь здесь не ловит — я поставил глушилки по периметру.

Я прошла в центр комнаты. Старый камин, потрепанный кожаный диван и куча книг на полках.

— Это… — я замялась, подбирая слова. — Это совсем не похоже на логово «теневого короля».

— Это место, где я начинал, когда у меня не было ничего, кроме этого ножа и пары злых мыслей, — Давид подошел к окну и задернул шторы. — Здесь безопасно. Пока что.

Я присела на край дивана, чувствуя, как наваливается усталость. Последние сутки превратились в бесконечный марафон.

— Значит, я теперь Анжелика Алмазова? — вспомнила я его слова в лифте. — Звучит как приговор.

— Это щит, — он подошел ко мне, возвышаясь темной скалой. — В моем мире фамилия — это не просто буквы. Это граница. Напасть на Лику Громову — это азартная игра. Напасть на женщину Алмазова — это самоубийство. Я хочу, чтобы Гроза знал: ты — неприкосновенна.

— А вы сами? — я подняла на него глаза. — Вы считаете меня неприкосновенной?

Давид медленно опустился на корточки передо мной. Его руки легли на мои колени, и я снова почувствовала этот знакомый жар. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Если бы я считал тебя таковой, мы бы сейчас были в разных комнатах, — его голос стал низким, вибрирующим. — Но ты отправила мне то фото, кнопка. Ты сама ворвалась в мой эфир. И теперь я не могу просто выключить звук.

Он протянул руку и коснулся пальцами моей шеи, там, где бешено бился пульс.

— Ты боишься меня?

— Иногда, — честно призналась я. — Но больше я боюсь того, что мне это нравится. Боюсь, что перестрелки и погони — это честнее, чем моя прошлая жизнь с логотипами пельменных.

Алмазов усмехнулся. В его улыбке было столько горечи и страсти одновременно, что у меня перехватило дыхание.

— Ты — сумасшедшая.

— Какая есть. Других «ошибок по адресу» у вас нет.

Он вдруг резко подался вперед, подхватил меня под бедра и усадил к себе на колено. Я вскрикнула от неожиданности, обхватывая его за шею. Халат распахнулся, обнажая ноги, но мне было всё равно.

— Ты хочешь знать, что я сделаю с Грозой? — прошептал он мне в самые губы.

— Нет. Я хочу знать, что вы сделаете со мной. Сейчас. В этом пыльном доме, где нас никто не видит.

Давид зарычал — по-настоящему, по-звериному — и впился в мои губы поцелуем, в котором было всё: ярость от предательства Глеба, жажда мести и отчаянное желание обладать. Это было «очень откровенно», как и предупреждали теги моей жизни. Его руки бесцеремонно блуждали по моему телу, сминая ткань халата, а я впивалась ногтями в его плечи, чувствуя себя наконец-то живой.