— Анжелика Сергеевна, — Семен впервые подал голос. — Босс… он нас убьет. Нас обоих.

— Не убьет. Он слишком любит свой бок, чтобы совершать резкие движения. А если дернется — я скажу, что это был ваш подарок на новоселье.

Семен побледнел, но промолчал.

Когда мы вернулись в пентхаус, Давид уже не спал. Он сидел в гостиной, заваленный документами, которые принес Назаров. Гитлер лежал прямо на важном контракте, лениво покусывая уголок гербовой бумаги.

— Ты еще не разорена? — Давид поднял голову. Выглядел он лучше, хотя тени под глазами стали глубже.

— Твой банк прислал мне уведомление, что я их любимый клиент, — я бросила пакеты на пол. — Но главное не это. Главное — твой новый гардероб.

Я подошла к нему и с торжественным видом извлекла «зайцев» из коробки.

Давид застыл. Назаров, сидевший в кресле напротив, внезапно закашлялся, пытаясь скрыть смешок. Охранники у двери синхронно уставились в потолок, изучая систему пожаротушения.

— Лика… — голос Алмазова стал опасно низким. — Убери это. Или я клянусь, завтра этот торговый центр снесут под парковку.

— Давид, — я присела на подлокотник его кресла и провела пальцем по его колючей щеке. — Ты — страшный человек. Ты вернулся с того света. Ты держишь в страхе весь город. Тебя боятся даже твои собственные адвокаты.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что если ты наденешь эти тапочки, это будет высшим проявлением твоей силы. Тебе настолько плевать на чужое мнение, что ты можешь позволить себе быть… уютным.

Давид посмотрел на тапочки, потом на меня. В его глазах боролись два чувства: желание выругаться трехэтажным матом и нежелание спорить с женщиной, которая вытащила его из ада.

— Блядь… — выдохнул он, сдаваясь. — Назаров, выйди. Артем, Семен — вон отсюда. Если кто-то узнает… если хоть одно фото попадет в сеть…

Через минуту Давид Алмазов, теневой король города, сидел в кресле, а из-под его дорогих спортивных брюк выглядывали пушистые розовые уши.

— Знаешь, кнопка… — проворчал он, отхлебывая виски (Марк бы его убил). — В них действительно тепло. Но Гитлер смотрит на меня с осуждением.

— Гитлер просто завидует, — я рассмеялась, прижимаясь к его плечу.

В этот вечер в пентхаусе не было политики. Не было Грозы. Были только мы. Давид рассказывал мне о своем детстве — о том, как он выживал в интернате, как заработал первый шрам и почему он так ненавидит предательство.

— Я не выбирал этот путь, Лика, — тихо сказал он, перебирая мои пальцы. — Путь выбрал меня. Но ты… ты — это единственный выбор, который я сделал сам за последние десять лет. И я не жалею, что ты ошиблась номером.

— Я тоже, Давид, — я посмотрела в его глаза. — Даже если мне придется всю жизнь ходить в бронежилете.

— Не придется, — он притянул меня к себе для поцелуя. — Я сделаю так, что единственной опасностью для тебя в этом городе буду я сам.

Внезапно на телефон, лежащий на столе, пришло уведомление. Давид мгновенно изменился в лице. Уютный «заяц» исчез, вернулся хищник.

— Что там? — напряглась я.

— Гроза, — коротко бросил Давид. — Он заговорил. И то, что он рассказал, мне очень не нравится. Кажется, Ковальский играл на обе стороны с самого начала.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Наш «криминальный черновик» подбрасывал новые вводные. Игра не закончилась — она просто вышла на новый уровень, где враги носят дорогие костюмы и улыбаются тебе в лицо, называя «племянницей».

— Лика, завтра мы едем к Ковальскому, — Давид встал, игнорируя боль в боку. — Надень то самое красное платье. Пора напомнить старику, что горгульи иногда спускаются с крыш, чтобы перегрызть глотку.

Я посмотрела на свои розовые тапочки, оставленные у дивана. Мирная жизнь была недолгой. Но я была готова. Потому что рядом со мной был человек, который ради меня вернулся из мертвых.

Январское утро встретило нас колючим снегом, который бился в панорамные окна пентхауса, словно пытаясь предупредить о грядущей буре. Но внутри было жарко. Давид, вопреки всем запретам доктора Марка, уже стоял у зеркала в гардеробной, застегивая запонки на белоснежной рубашке. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд… взгляд был таким, что от него можно было прикуривать сигареты.

— Лика, ты готова? — его голос прозвучал низко, с той самой вибрирующей ноткой, которая всегда заставляла моё сердце спотыкаться.

Я вышла к нему, поправляя подол того самого нового алого платья, которое вчера привез Артем. Оно было еще более дерзким, чем первое: открытые плечи, шёлк, струящийся по бедрам, и разрез, доходящий до самых границ приличия. На пальце холодно сверкал перстень с черным алмазом — мой пропуск в мир теней.

Давид замер. Его глаза потемнели, медленно скользя по моей фигуре. Он подошел вплотную, обдав меня запахом сандала и свежей повязки. Его ладонь легла мне на талию, и я почувствовала, как под тонкой тканью перекатываются его мышцы.

— Блядь, кнопка… — выдохнул он мне в губы. — Я иногда жалею, что научил тебя быть такой эффектной. Мне хочется запереть тебя в этом сейфе и никуда не выпускать. Особенно к Ковальскому.

— Поздно, Алмазов. Ты сам сказал: горгульи спускаются с крыш, — я поправила его воротник. — Сегодня мы идем ва-банк?

— Сегодня мы идем забирать долги. Ковальский думал, что я сдох в реке. Он уже начал переоформлять мои портовые терминалы на свои подставные фирмы. Гроза слил всё: даты, счета, номера транзакций. Старик играл на обе стороны, надеясь, что мы с Грозой поубиваем друг друга, а он останется «чистеньким» наследником империи.

— И что ты сделаешь? — я посмотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю жалости, но нашла только лед.

— Я покажу ему, что бывает, когда пытаешься обмануть смерть, — Давид притянул меня для короткого, обжигающего поцелуя. — Поехали. Артем и Семен уже внизу. И помни: ты — вдова, которая внезапно обрела счастье. Улыбайся ему так, будто у тебя за спиной не Назаров с компроматом, а легион ангелов мщения.

Поездка к особняку Ковальского прошла в молчании. Давид сжимал мою руку так крепко, будто я могла исчезнуть. Его ладонь была сухой и горячей — рана всё еще давала о себе знать, но он держался на чистом упрямстве.

Особняк Степана Аркадьевича встретил нас огнями и фальшивым гостеприимством. Нас провели в ту самую обеденную залу, где когда-то я пила чай в розовом платье «племянницы». Сейчас декорации были те же, но актеры сменили маски.

Ковальский сидел во главе стола, потягивая коньяк. Увидев нас, он выронил бокал. Хрусталь разлетелся вдребезги, а янтарная жидкость растеклась по скатерти, как кровь.

— Давид?! — его голос сорвался на визг. — Но… мне сказали…

— Сказали, что я кормлю раков, Степан Аркадьевич? — Давид вальяжно прошел к столу, отодвигая стул для меня. — Простите, что расстроил. Раки оказались не в моем вкусе. Предпочитаю более крупную дичь. Например, крыс.

Я села, расправив алый шёлк. Моя улыбка была безупречной и ледяной.

— Добрый вечер, «дядя Степа». Соскучились по своей горгулье?

Ковальский судорожно сглотнул, его усы мелко подергивались.

— Давид, это… это недоразумение! Гроза — безумец, он всё подстроил! Я пытался тебя защитить…

— Защитить? — Давид наклонился вперед, упираясь руками в стол. — Переоформляя мои счета на свою дочернюю компанию в Панаме? Это такая новая форма страховки, Аркадьевич?