— Ты… ты сейчас серьезно? Прямо здесь, в палате, пахнущей йодом?

— Прямо здесь. Я не хочу ждать, когда ты снова ошибешься номером и найдешь себе какого-нибудь другого «Д.А.», который окажется менее терпеливым, чем я. Ты — Алмазова, Лика. Пора сделать это официальным.

Я встала, подошла к кровати и взяла его за руку. Его ладонь была горячей, сильной — жизнь возвращалась к нему рывками, с каждым днем делая его всё более похожим на того хищника, которого я встретила в «Майбахе».

— Знаешь, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Я ведь так и не сходила на тот концерт.

— К черту концерт. Я куплю тебе эту певицу, и она будет петь тебе колыбельные в нашем пентхаусе, если захочешь.

— Не надо. Я предпочитаю твой мат, он как-то роднее, — я улыбнулась и прижалась губами к его шраму на скуле. — Я согласна, Давид. Становись моим законным хаосом.

Церемония состоялась через час. Регистратор, бледный мужчина в дешевом костюме, выглядел так, будто его привезли сюда под дулом автомата (что, зная Артема, было вполне вероятно). Назаров стоял у двери, вытирая пот со лба. Марк ворчал что-то про стерильность, но не уходил.

— Властью, данной мне… — начал регистратор дрожащим голосом.

— Пропусти официальную часть, приятель, — перебил его Давид, сжимая мою руку. — Переходи к моменту, где она не может от меня сбежать.

Я рассмеялась, чувствуя, как слезы радости наконец-то вытесняют слезы страха. Когда мы обменялись кольцами — на этот раз Давид надел мне на палец изящное кольцо с прозрачным бриллиантом, которое он всё-таки достал из той самой коробочки в сейфе, — я поняла: черновик окончен.

— Поздравляю, Анжелика Сергеевна Алмазова, — Назаров первым подошел к нам, протягивая бокалы с шампанским (Марк сделал вид, что не видит алкоголя в палате). — Теперь вы официально самая охраняемая и богатая женщина в этой стране.

— И самая счастливая, Артем, — я пригубила ледяное вино, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Вечер опустился на город, окрашивая небо в алые и золотые тона. Давид заснул, крепко сжимая мою руку. Я сидела рядом, глядя на два кольца на своем пальце — черное и прозрачное. Тень и свет. Прошлое и будущее.

Я достала телефон — новый, подаренный Давидом. Зашла в мессенджер. В списке контактов на первом месте по-прежнему значилось «Д.А.».

Я сделала селфи. На нем я улыбалась, прижимаясь щекой к руке спящего мужа. На заднем плане Гитлер пытался поймать отражение лампы в бокале с шампанским.

Отправить контакту «Д.А.».

Через секунду телефон Давида на тумбочке звякнул. Я взяла его, открыла сообщение и сама себе ответила с его аккаунта:

«Вид отличный. Присвоена навсегда. Твой Д.А.»

Я закрыла глаза, чувствуя абсолютное, звенящее счастье. Мы прошли через огонь, воду и джунгли, чтобы просто сидеть в тишине и знать — больше не будет «ошибок». Теперь каждый месседж, каждый вздох и каждый выстрел — если он еще случится — будет иметь только один адрес.

Наш общий.

Гитлер спрыгнул с подоконника и свернулся клубком в ногах Давида. В пентхаусе (в который мы скоро вернемся) нас ждали розовые тапочки и новая жизнь.

Выписка Давида из госпиталя напоминала эвакуацию королевской семьи из зоны боевых действий, только вместо карет были бронированные внедорожники, а вместо фанфар — сдержанный шелест раций охраны. Давид, всё еще бледный, но уже с тем самым «алмазовским» блеском в глазах, уверенно шагнул в салон машины, наотрез отказавшись от инвалидного кресла.

— Если я еще раз увижу стены, выкрашенные в цвет надежды на выздоровление, я самолично их перекрашу в черный, — проворчал он, устраиваясь на заднем сиденье и притягивая меня к себе.

— Тебе полезно было притормозить, Алмазов. Мир не рухнул без твоего чуткого матерного руководства, — я прижалась к его плечу, чувствуя привычный запах силы и едва уловимый аромат лекарств.

— Мир — нет, а вот Назаров поседел на еще один миллиметр, — Давид кивнул адвокату, который сидел впереди. — Артем, заезжаем по адресу, который я тебе скинул.

Я нахмурилась. Это был не путь к пентхаусу.

— Давид? Мы куда? Марк сказал — домой и в постель.

— Мы едем отдавать последний долг, кнопка. Без этого наш чистовик не будет полным.

Через сорок минут мы остановились в старом районе, где дома стояли так тесно, что казалось, они поддерживают друг друга, чтобы не рухнуть от груза лет. Это был район «старых денег», которые давно выветрились, оставив после себя лишь патину на кованых решетках и запах прелой листвы.

Мы вышли у облезлого подъезда. Давид достал из кармана тот самый старый ключ на цепочке, который я видела в сейфе на островах.

— Квартира матери, — прошептала я.

Мы поднялись на четвертый этаж. Скрипучий паркет, высокие потолки с остатками лепнины и тишина, которая бывает только в местах, где время законсервировали. Здесь пахло старыми книгами и воском. В центре гостиной стояло накрытое чехлом фортепиано.

Давид прошел к кухонному столу — массивному, из темного дерева. Он тяжело опустился на корточки, поморщившись от боли в боку, и начал простукивать половицы.

— Помоги мне, — попросил он.

Я опустилась рядом. Вместе мы подцепили доску, которая поддалась с сухим хрустом. Под ней скрывался небольшой металлический ящик. Внутри лежали стопки пожелтевших писем и старый диктофон.

— Тридцать лет, — Давид провел пальцами по крышке ящика. — Ковальский думал, что уничтожил всё. Он не знал, что мой отец был параноиком похлеще меня.

Он включил диктофон. Сквозь треск и шум времени раздался спокойный мужской голос. Он рассказывал о предательстве, о том, как Степан подделывал подписи, как планировал поджог склада. Это была не просто запись — это была исповедь приговоренного.

— Теперь это пойдет в прокуратуру? — спросила я, глядя на Давида.

— Нет, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не жажду мести, а странное умиротворение. — Ковальский уже гниет в камере. Его имя стерто. Эти записи… они нужны были мне, чтобы я помнил, ради чего я стал тем, кем стал. А теперь…

Он достал зажигалку и поднес пламя к углу одного из писем. Огонь жадно слизнул бумагу.

— Давид! — я невольно вскрикнула.

— Лика, это — черновик, — он бросил горящее письмо в старую пепельницу на столе. — Он окончен. Я не хочу тащить эти призраки в нашу жизнь. У Алмазовой не должно быть свекрови-тени и свекра-мстителя. У неё должен быть муж, который смотрит вперед, а не в щели под полом.

Мы стояли и смотрели, как тридцать лет ненависти превращаются в серый пепел. В этот момент я поняла, что Давид только что совершил свое самое сложное убийство — он убил в себе жертву.

— Пойдем отсюда, — он обнял меня за талию. — Здесь слишком много прошлого. А у меня дома кот не кормлен и жена в недостаточно коротком платье.

Когда мы вышли из подъезда, я почувствовала, что воздух стал чище. Мы сели в машину, и на этот раз Артем взял курс на наш пентхаус.

Дома нас ждал Гитлер, который за время нашего отсутствия успел организовать «сопротивление» в лице Семена — тот кормил кота креветками прямо с рук, виновато глядя в пол.

— Семен, я тебя уволю, — беззлобно проворчал Давид, проходя в гостиную и сбрасывая пиджак. — Или назначу личным атташе этого шерстяного монстра.

Я прошла к окну. Вечерний город сиял огнями. Это был мой город. Наш город. Мы вычистили его от Грозы, от Ковальского, от призраков прошлого.

Давид подошел сзади, обнимая меня и утыкаясь носом в шею.

— Знаешь, что я сейчас подумал?

— О чем?

— Что завтра я всё-таки куплю тебе то рекламное агентство. Назовем его «Red Dress». Будешь рисовать баннеры, от которых у людей будут лопаться глаза. А я буду твоим самым капризным заказчиком.