В этот момент снаружи раздался короткий треск рации, которую Давид бросил на стол.

— Босс, это Глеб… то есть, это машина два. Кот доставлен. Видим движение в лесу. Кажется, нас ведут.

Алмазов оторвался от моих губ, его лицо в мгновение ока стало каменным.

— Сука! — выплюнул он, вскакивая. — Они не могли нас найти так быстро. Только если…

Он схватил мой телефон, который я прятала в кармане, и с силой швырнул его в камин.

— Там же была записка! — крикнула я.

— Записка — это приманка! В чехле был маяк, Лика! Плоский, как лист бумаги! Глеб подбросил его, пока ты была в душе!

В лесу завыла сирена, и послышался первый выстрел.

— Режим «Инкогнито» окончен, — Давид выхватил из-за пояса пистолет и передернул затвор. — Теперь начинается война на уничтожение. Уходи в подвал, быстро!

Я посмотрела на пламя в камине, где догорал мой телефон вместе с остатками моей нормальной жизни.

— Нет, — я подобрала с пола тот самый нож, который Давид забыл на столе. — Вы сказали, я Алмазова. А Алмазовы в подвалах не прячутся.

Давид посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, смешанным с ужасом.

— Если мы выживем, я тебя точно пристрелю сам. За то, что ты слишком крутая для этой планеты.

Дверь дома содрогнулась от мощного удара.

Дверь старого дома содрогнулась от второго удара. Дерево жалобно треснуло, посыпалась вековая пыль, смешиваясь с едким запахом пороха, который уже начал просачиваться сквозь щели. В лесу завыла собака, но её вой оборвался коротким сухим щелчком выстрела.

— В подвал, Лика! Это не просьба, блядь! — Давид схватил меня за плечо и буквально швырнул в сторону кухни, где под старым линолеумом скрывался люк.

— Я не оставлю тебя здесь одного! — я вскочила, сжимая нож так, что костяшки побелели. Адреналин бил в голову, превращая страх в какую-то звенящую, кристально чистую ярость. — Ты сам сказал: я Алмазова! А Алмазовы своих не бросают!

Давид обернулся. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, а глаза горели тем самым первобытным огнем, который я видела в ангаре.

— Ты — упрямая кнопка, — выдохнул он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на болезненное восхищение. — Ладно. Бери ствол со стола. Сними с предохранителя. Стреляй только если дверь упадет.

Он отвернулся к окну, выбивая прикладом стекло. В дом ворвался холодный ночной воздух и грохот автоматической очереди.

Я схватила пистолет. Он был тяжелым, маслянисто-черным и пах смертью. Мои руки дрожали, но я заставила себя встать за кухонный остров, используя его как баррикаду.

— Эй, Гроза! — закричал Давид в темноту леса, выпуская короткую очередь. — Ты прислал шестерок на убой? Выходи сам, если у тебя между ног не пусто!

Ответом был смех. Высокий, дребезжащий, неприятный.

— Алмазов, ты размяк! — донеслось из-за деревьев. — Прячешься в старой конуре с девкой? Отдай её нам, и, может быть, я позволю тебе умереть быстро. Ковальскому не понравится, что его «племянницу» пустили по кругу, но бизнес есть бизнес.

Давид выругался так виртуозно, что даже в этой ситуации я невольно оценила богатство его лексикона.

— Ты её не получишь, мразь. Только через мой труп.

— Как пожелаешь! — выкрикнул голос.

И тут начался ад. В окна полетели светошумовые гранаты. Ослепительная вспышка, удар по ушам — и мир на мгновение перестал существовать. Я упала на пол, закрывая голову руками. В ушах стоял невыносимый звон.

Сквозь пелену я увидела, как входная дверь наконец поддалась и в комнату ввалились двое в черном тактическом снаряжении.

— Лика! Стреляй! — донесся откуда-то издалека голос Давида.

Я подняла пистолет. Перед глазами всё плыло. Я не видела лиц, только тени. Нажала на курок. Раз, другой, третий. Отдача больно ударила в запястье, звук выстрелов в замкнутом пространстве показался громом.

Один из нападавших охнул и завалился на бок, хватаясь за бедро. Второй вскинул автомат, целясь в меня.

«Ну вот и всё, Лика. Селфи было ошибкой», — пронеслась в голове дурацкая мысль.

Но выстрела не последовало. Давид, как разъяренный леопард, прыгнул на нападавшего сбоку. Нож блеснул в его руке, описывая смертоносную дугу. Кровь брызнула на обои, на пол, на мой халат.

Алмазов действовал быстро и безжалостно. Через секунду второй боец лежал неподвижно. Давид тяжело дышал, его рубашка была полностью пропитана кровью — своей или чужой, было уже не разобрать.

— Жива? — он подскочил ко мне, хватая за лицо, заставляя смотреть на него.

— Кажется… да. Я попала в него, Давид? Я попала?

— Попала, кнопка. Ты — молодец. А теперь бежим. Сюда идет основная группа.

Мы выскочили через заднюю дверь. Лес встретил нас тишиной, которая была обманчивой. Где-то справа хрустнула ветка. Давид потянул меня в густые заросли папоротника.

Мы бежали, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, алое платье (которое я так и не сняла, надев халат поверх) цеплялось за шипы, разрываясь в клочья.

— Стой, — Давид прижал меня к дереву, закрывая рот ладонью.

Мимо, в паре метров от нас, прошли трое. Лучи их фонарей шарили по стволам деревьев.

— Ищите их! Они не могли уйти далеко! Гроза сказал достать их живыми или мертвыми!

Когда шаги стихли, Давид отпустил меня. Он тяжело прислонился к стволу сосны. Только сейчас я заметила, что он держится за бок, а сквозь пальцы сочится густая, темная кровь.

— Давид! Ты ранен! — я бросилась к нему.

— Царапина… — выдохнул он, но его лицо было мертвенно-бледным. — Слушай меня, Лика. Прямо через этот овраг — старая просека. Там припрятан мотоцикл. Ключи в бардачке под сиденьем. Беги туда.

— А ты?!

— Я их задержу. У меня осталась пара магазинов.

— Нет! Я не уйду без тебя! — я вцепилась в его окровавленную рубашку. — Ты сказал, что ты — моя защита! Какая нахрен защита, если ты здесь сдохнешь?!

Алмазов посмотрел на меня с нежностью, от которой у меня защемило в груди. Он притянул меня к себе и коротко, болезненно поцеловал в лоб.

— Лика, ты — самое искусительное преступление в моей жизни. И я не позволю этому преступлению закончиться здесь. Беги! Это приказ!

— К черту твои приказы, Алмазов! — я сорвала с себя пояс от халата и начала лихорадочно перевязывать его рану. — Ты пойдешь со мной. Будешь опираться на меня. Мы выберемся. А потом я сама тебя пристрелю за то, что ты такой упрямый баран.

Давид хрипло рассмеялся, и этот смех перешел в кашель с привкусом крови.

— Ну и характер у тебя, кнопка. Ковальский бы гордился такой «племянницей».

Мы начали медленно пробираться к оврагу. Каждый шаг давался Давиду с трудом, он почти висел на мне, но продолжал сжимать пистолет.