Давида сразу увезли в реанимационный блок. Марк, прилетевший вторым бортом, пронесся мимо меня, лишь на секунду задержав взгляд на моем окровавленном черном платье.

— Лика, иди в душ и поспи, — бросил он на ходу. — Твой «киборг» выжил в джунглях, выживет и под капельницей. Но если ты упадешь в обморок здесь, у меня просто не хватит рук.

Я осталась стоять в пустом холле. Гитлер, которого Артем закутал в полотенце, сидел на кожаном диване и недовольно щурился на яркие лампы.

— Анжелика Сергеевна, — Назаров подошел ко мне, протягивая стакан с чем-то горячим. — Это чай с лимоном. И коньяком. Дозировка терапевтическая, не спорьте.

Я взяла стакан. Пальцы всё еще дрожали, а в ушах стоял гул вертолетных винтов.

— Ковальский уже под стражей?

— Да. Береговая охрана передала его федералам. С тем пакетом улик, который вы им «любезно» предоставили, его не вытащит даже сам дьявол. Его адвокаты уже подали в отставку — крысы не просто бегут, они телепортируются с этого корабля.

Я сделала глоток. Коньяк обжег горло, заставляя внутренности немного оттаять.

— А что с «Северным альянсом»? Те наемники на острове…

— Зачищены. Семен и Артем закончили работу. Город чист, Лика. Впервые за много лет здесь нет никого, кто мог бы бросить вызов Алмазову.

— Кроме его собственной слабости, — прошептала я, глядя на закрытые двери реанимации.

Следующие пять часов превратились в бесконечное ожидание. Я мерила шагами коридор, считая плитки на полу. Сорок две от лифта до окна. Пятьдесят восемь от окна до поста медсестры. Назаров ушел решать вопросы с прессой и полицией, Артем дежурил у входа.

Я зашла в душевую комнату для посетителей. Смыла с себя грязь джунглей, кровь Ковальского и запах пороха. Когда я вышла, завернутая в чистый больничный халат, Артем протянул мне пакет.

— Это привезли из пентхауса. Ваш размер.

В пакете лежало оно. Алое платье. Совершенно новое, из тяжелого шелка, пахнущее магазином и чем-то неуловимо «алмазовским». Давид сдержал слово — он заказал их десяток.

Я надела его. Посмотрела в зеркало. Из него на меня глядела женщина с ледяными глазами. Та дерзкая девчонка, что ошиблась номером, осталась там, на яхте «Слоновая кость», когда я приставила пистолет к голове олигарха.

— Лика! — голос Марка заставил меня вздрогнуть.

Врач вышел из блока, снимая маску. Лицо его было серым от усталости, но глаза улыбались.

— Очнулся. Требует виски и чтобы «эту невозможную кнопку» пустили внутрь. Бредит про какой-то розовый авианосец, но показатели в норме.

Я влетела в палату раньше, чем Марк успел закончить фразу.

Давид лежал, обложенный датчиками, бледный, с повязкой на голове, но когда он увидел меня в алом шелке, его губы дрогнули в той самой, невыносимо самодовольной усмешке.

— Пиздец, кнопка… — прохрипел он. — Я же просил… комфорт. А ты опять… на парад.

— Заткнись, Алмазов. Это платье — твой штраф за то, что ты заставил меня командовать твоими головорезами, — я присела на край кровати, осторожно переплетая свои пальцы с его рукой.

Давид сжал мою ладонь. Слабо, но я чувствовала его силу. Она возвращалась к нему, как прилив.

— Назаров сказал… ты была… беспощадна. Ковальский… сломлен?

— Он уничтожен, Давид. Твой долг выплачен полностью. С процентами, которые он не смог переварить.

Давид закрыл глаза на мгновение, и я увидела, как с его лица спадает напряжение, которое он носил годами. Месть была завершена. Черновик, начатый тридцать лет назад его отцом, был дописан моей рукой.

— Знаешь, что самое странное? — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Я лежал там, под пулями, и думал не о портах. Не о деньгах. Я думал о том, что так и не научил тебя правильно держать пистолет. Отдача у «Глока» сильная, запястья заболят.

— Уже болят, — я улыбнулась сквозь слезы. — Но я справлюсь. У меня хороший учитель.

— Больше не придется, — Давид посерьезнел. — Я пересмотрел структуру. Мы уходим в легальный сектор. Полностью. Назаров уже готовит документы на слияние всех активов в один легальный холдинг. Порты, логистика, девелопмент. Хватит с меня рек и взрывов.

Я замерла.

— Ты… ты действительно готов оставить тень?

— Я готов оставить всё, что может заставить тебя снова надеть черное платье и пойти на кладбище, — он притянул мою руку к губам. — Я хочу жить, Лика. По-настоящему. С тобой. С твоими дурацкими песнями и даже с этим чертовым котом-киллером.

— Гитлер будет рад, — я прижалась щекой к его плечу. — Он там в коридоре строит медсестер.

Мы долго сидели в тишине. За окном госпиталя занимался рассвет — первый рассвет в нашей новой, легальной жизни. Впереди были недели реабилитации, юридические битвы и, я была уверена, еще много споров о цвете занавесок.

Но сейчас, в этой стерильной палате, под мерный писк мониторов, я понимала: наша «ошибка по адресу» стала самым правильным маршрутом в моей жизни. Мы нашли друг друга в хаосе выстрелов и предательств, чтобы вместе построить мир, где единственным оружием будет наша страсть.

— Давид?

— Что, кнопка?

— А розовый танк мы всё-таки оставим? На память?

— Бляяя… — Давид хрипло рассмеялся, и на этот раз в его смехе не было боли. — Оставим. Будем возить на нем Назарова в суд. Ему полезно сменить имидж.

Госпитальный покой был обманчивым. Снаружи, за пределами стерильного блока, Назаров и его армия юристов методично демонтировали старый мир Давида Алмазова, превращая «теневую империю» в прозрачный холдинг. Но здесь, в палате, пахнущей озоном и дорогим табаком (Давид всё-таки умудрился подкупить медсестру, чтобы та принесла ему сигариллы), время тянулось густо, как разогретая смола.

Я сидела в кресле, закинув ноги на край кровати Давида. На мне было то самое алое платье — символ моей победы и его одержимости. Гитлер, почувствовав, что опасность миновала, оккупировал подоконник и теперь с интересом наблюдал за птицами, явно прикидывая траекторию прыжка через бронированное стекло.

— Перестань так на меня смотреть, кнопка, — Давид выпустил облако дыма, щурясь от яркого солнца. — Я чувствую, как в твоей голове зреет план очередного покушения на мой бюджет или мой здравый смысл.

— Я просто думаю о том, Алмазов, что тебе чертовски идет роль добропорядочного гражданина, — я усмехнулась, поправляя перстень на пальце. — Назаров говорит, акции наших новых предприятий взлетели сразу после того, как в новостях объявили о «трагической гибели» Ковальского от сердечного приступа в камере.

— Сердечный приступ — это очень вежливое описание того, что с ним сделало осознание полной нищеты, — Давид поморщился, пытаясь сменить позу. — Но хватит об этом старике. Давай о нас. Назаров подготовил документы.

— Какие документы? Опять дарственные на порты?

— Нет, — Давид затушил сигариллу и серьезно посмотрел на меня. — Свидетельство о браке. Без пафоса, без сотен гостей-стервятников и без прессы. Только ты, я, этот чертов кот в роли свидетеля и регистратор, который умеет держать язык за зубами.

Я замерла. Моё сердце, которое, казалось, уже привыкло к любым перегрузкам, снова начало выбивать чечетку.