Мы не садились за стол до прихода гостей. Сначала явился Яков Березин со своей семьей. Анфиса — жена его, невысокая, статная женщина с добрыми глазами. За подол ее держалась старшая девочка лет восьми; вторая, поменьше, из-за спины выглядывала. Сынишка Павел — совсем малой, года три, румяный с мороза, в новой рубашке, с интересом все разглядывал.

— Христос родился, Игнат Ерофеевич, — поклонился Яков.

— Славим Его, — ответил дед. — Проходите, Березины, без вас не приступали.

Следом пришли Бурсаки — Трофим, его жена да, конечно, Пронька.

Заглянули Сидор с Мироном — без жен, но с подарками. Сидор принес кувшин домашнего вина, Мирон — вязку вяленой соленой рыбки.

Хата наполнилась гулом голосов, стулья да лавки подвинули, кому-то и на сундуке место нашлось.

Дед перекрестился, поднялся:

— Ну, родные, — сказал. — Вот и дождались мы светлого праздника Рождество Христово. Слава Богу, что в этом году мы в тепле, под крышей да за общим столом. Благодарю Господа за тех, кто рядом. Не хватает нам сегодня Матвея, Настасьи, Вареньки и Оленьки. Пусть души их покоятся в Царствии Небесном…

Он на мгновение замолчал, никто его не перебивал, затем продолжил:

— Христос родился!

— Славим Его! — разом ответили и подняли кружки — кто с узваром, кто с винцом.

Трапеза была долгая и обстоятельная. Гусь пошел на ура, самым его ценителем оказался Яков. Холодец, пироги — все гости оценили.

Разговоры крутились вокруг событий минувшего года: кто чего посеял, каково уродилось, вспомнили погибших, помянули добрым словом.

Про найденный сундук, по негласной договоренности, никто не обмолвился — даже Пронька держал язык за зубами, хоть и видно было, что его распирает.

Когда все наелись, Сидор тихо затянул старую песню. Ее быстро подхватили, потом перешли на другую.

Голоса казаков были зычные, казачки отлично их дополняли звонкими переливами. Я слушал и в голове прокручивал картинки — вот такие же застолья в прошлой жизни.

Практически любой праздник раньше песнями заканчивался. Когда я был маленьким, после первого куплета вздыхал: «Ну, началось…», а повзрослев — понял всю прелесть таких посиделок.

Не заметил, как в этой домашней праздничной атмосфере, слушая старинные казачьи песни, стал вспоминать мелодии и слова.

— Чего ты там бурчишь себе под нос, Гриша? — толкнул меня Яков.

— Да… песня одна, — ответил я и осекся.

— А ну-ка, ну-ка, — прищурился он. — Давайте-ка, Гриша нас песней порадует! — громко объявил.

Я на миг замялся, даже растерялся: выступать не собирался.

Еще раз, почти в тишине, прокрутил слова — и затянул:

На горе стоял казак,

Он Христу молился,

Богородице, Святым

Низко поклонился…

Ойся, ты ойся,

За меня не бойся,

Я вернусь к тебе с войны —

Ты не беспокойся!

Станичники стали подхватывать, и скоро пели уже все вместе. Аслан же, уловив ритм, начал отбивать его — барабана под рукой не нашлось, так он ухватил Машину табуретку, зажал между колен и стучал, добавляя колорита.

Когда песня закончилась, на миг стало тихо, пока Яков не хлопнул меня от души по спине:

— Любо, Гриша, любо!

— Любо! — подхватили остальные.

— Эко ты завернул, — сказал дед. — Славная песня.

Я улыбнулся.

— Ну-ка, Гриша, — не унимался Яков, — может, еще чего споешь?

Я задумался, чтобы такое сейчас могло подойти, да из того, что я хорошо знал в прошлой жизни, и как-то в голове держалась песня «Казачья» Игоря Растеряева, который очень живо на гармони ее исполнял. А прокрутив слова и ритм понял, что она прямо про меня сейчас в этом мире.

Теплый ветер в поле летал, гулял, глядел, а потом

Этот ветер в окна влетел и мне рассказал он шепотом:

'Очень много смуглых ребят уже сегодняшним вечером

К нам придут рубить всех подряд крича на тюркском наречии'.

А я в свои тринадцать годков понюхал смерти и пороху,

Голову снимаю легко как будто шляпку с подсолнуха.

Не рискуй с такой детворой на саблях в поле тягаться ты,

Было выходил и один в соотношенье к двенадцати.

Я не заметил, как разошелся, даже глаза закрыл, полностью отдавшись песне.

А когда стих, увидел удивленные лица — для гостей, похоже, эти слова стали культурным шоком.

— Кхе-кхе… — прокашлялся дед. — Ну, внучек, ты дал…

— Это ты чего ж… про себя пел, что ли? — ошарашенно спросил Яков.

— Не знаю, Михалыч, — пожал я плечами.

Спасибо Сидору — он отвел внимание, тут же затянув очередную всем известную песню. Гости быстро подхватили.

Потихоньку стали расходиться. Сначала Бурсаки, потом Березины, за ними и остальные. Аленка убирала со стола, Машка ей помогала. Все разошлись по своим углам.

Я вошел к себе в комнату, притворил дверь — и только тут заметил, как с комода на меня внимательно смотрят знакомые янтарные глаза.

Хан весь вечер перед гостями не отсвечивал, сидел, лакомился мясом, что я ему пару раз приносил.

— Ну здравствуй, дружище, — тихо сказал я, подходя. — От песен устал?

Он чуть дернул головой, что-то прощебетал — словно соглашаясь.

Я аккуратно пригладил его по голове, он в ответ потянулся, как кошка.

— Спасибо тебе, Хан, за то, что ты есть, — прошептал я. — Не знаю, каким провидением Господь такого друга мне дал, но благодарю Его от всей души.

Сокол склонил голову набок, глядя почти прямо в глаза. Мне вдруг показалось, что он прекрасно понимает мои слова.

— Давай ко сну собираться, — сказал я. — Не за горами опять дорога, и пока совсем не ясно, что она нам сулит.

Вот и прошел праздник, которого все вокруг так ждали. Надо признать, что Рождество для подданных Российской империи и в это время самый значимый и важный праздник. У православных оно еще и завершение поста знаменует, что добавляет свои краски ожиданию этого дня.

— Деда, — отвлек я старика от чаепития.

— Чего, внучек? — повернул он ко мне голову.

— Через седмицу в Пятигорск мне ехать надобно.

— Да знаю уж, — прищурился дед. — Намедни с Гаврилой Трофимовичем видался, он мне поведал. А ты вот до последнего тянул, от родного деда утаиваешь?

— Да не то, чтобы тянул, — развел я руками. — Волновать не хотел. Все равно ничего не изменить, так хоть до Рождества Христова новость эту тебе не стал рассказывать. Думал: вдруг переживать начнешь.

— Кхе-кхе… — дед прокашлялся, даже чаем будто подавился. — Ты, Гриня, думай, что гутаришь. Я тебе не барышня кисейная, волноваться да охать. Понимаю же, что шило у тебя в одном месте, и дома ты надолго не усидишь.

За последние полгода ты куда только вляпаться не успел. Коли сам забот на свою голову не находишь, так они тебя сыщут похоже, притягиваешь ты их что ли? Видать, судьба у тебя такая, я это еще летом понял, как ты вернулся. Чего ж теперь напраслину разводить.

Живи по правде да, по совести, думай головой, прежде чем ее в пекло совать — и даст Бог, все станет спориться в твоих руках.

— Благодарствую, дедушка, за доброе слово и за понимание.

— Благодарствует он… — дед расправил усы. — Сам-то ведаешь, по какой надобности штабс-капитан этот тебя опять сватает? Чего ему все неймется, мальца такого, хоть и при оружии уже который раз в свои тайны втягивает! Куда это годится?

— Разве только догадываюсь, но точно не знаю, — признался я. — Он врагов государства нашего на чистую воду выводит, вот и думается: и в этот раз для какого-то такого дела я ему нужен стал.

— Надолго ли поедешь?

— Не знаю пока. Смотря что там Андрей Павлович задумал, а этого и не пойму, пока с ним не поговорю. Но чувствую седмицу, а то и две меня в станице не будет, справитесь без меня? Аслан по хозяйству коли что нужно, управиться.

— Добре, справимся, не переживай! — сказал дед. — Главное, Гриша, голову на плечах держи.

После этих слов он замолчал и стал какой-то задумчивый.