— Найдется… — Марья метнулась к сундуку.

— Савелий, — повернулся я к казаку. — Я Аслана за жиром послал, а ты сбегай к нам, догонишь его еще, думаю. Там в сарае в ящике травы сушеные лежат. Мята, чабрец, липовый цвет — я еще летом собирал. Скажи Алене, что я просил. Она знает, где все.

— Уже бегу, — Савелий исчез в дверях.

— Марья, — снова взглянул я на мать. — Сейчас выбор простой. Либо рискуем и пробуем тащить его, как я скажу, либо сидим и ждем, пока оно само «как-нибудь». Но глядя, как Федя дышит, ждать нельзя совсем. В таком состоянии он, дай Бог, пару дней протянет, — я перекрестился.

— Спаси Христос, — прошептала она, осеняя себя крестом. — Говори, что делать.

Я задумался. По уму — надо бы Федьку к знахарке везти. Да только не довезем мы его сейчас. Разве что наоборот — попробовать знахарку привезти сюда.

Скрипнула дверь — в хату вошел запыхавшийся Савелий. В руках он сжимал горшок, видимо, с медвежьим жиром.

Тем временем я прикинул, что делать дальше. На одних лишь отварах и натираниях далеко не уедешь. Их ведь и без моего участия уже применяли, а помогало слабо.

Оставалась знахарка. Бабка сюда не телепортируется, пока доедет — время уйдет. Потому пока сам сделаю, что смогу, а после уж пусть за дело берется «профессионалка».

— Вода нужна для обтирания, — сказал я. — И уксуса туда плесни.

Марья кивнула и метнулась к столу.

— Никуда его сейчас везти нельзя, — сказал я Савелию, пока ждали. — Дорогу не выдержит. Ты, Савелий, знаешь, где знахарка живет?

— Прасковья Ильинична?

— Угу. У нас их тут не густо, — кивнул я. — Надо за ней отправить. Коли согласится — сюда привезти. Я ведь не доктор, кое-что знаю немного, но лучше, если она поглядит. Ты сам поезжай. В ноги падай, что хошь обещай, но привези ее. Расскажи, что с Федькой. Глядишь, — перекрестился я, — с Божьей помощью вытащим мальца.

Вернулась Марья с миской. Я намочил холстину и отжал лишнюю воду.

— Смотри, — показал я ей. — Обтираем шею, запястья, под мышками и под коленями. Так потихоньку жар снимаем. Сейчас ему перегреваться нельзя, дышать и так тяжело.

Мы вдвоем обтерли парня. Вскоре жар, кажись, немного спал. В этот момент из сеней послышались шаги — в дверь сунулся Аслан.

— Травы принес, — коротко сказал он.

— Ставь на стол, — кивнул я. — Марья, сюда подойди.

В корзине лежали пучки липового цвета, мяты и чабреца.

— Смотри, — я быстро перебрал траву. — Липа — чтобы с потом болезнь выходила. Мята дыхание облегчит. Чабрец от кашля поможет. По щепоти всего, залей кипятком и под тряпицей дай настояться.

— Поняла, — кивнула Марья и принялась заваривать.

— Аслан, жир медвежий к печи поставь, — показал я на горшочек. — Чтоб чуть подтаял, теплым был, а то на холоде он схватился.

Федя снова попытался кашлять. Я приложил ухо к спине — внутри грудной клетки по-прежнему хрипело, но дышать хлопец стал ровнее.

Через какое-то время Марья принесла кружку с травяным отваром.

— Не горячий? — спросил я.

— Нет, остудила. Попробовала — можно давать, — ответила она.

— Добре. Пои сына маленькими глотками. Пусть пьет, сколько сможет.

Когда напоили ребенка, мы вместе с Марьей смазали медвежьим жиром спину и грудь. Я еще раз напомнил ей про область сердца.

— Утром и вечером натирай, — сказал я. — Если жар сильно поднимется — только обтирания водой с уксусом и отвар травяной. Без жира.

Закончив, сменили ему рубаху и укрыли потеплее. К ногам Марья сунула многократно завернутый в тряпку горячий кирпич, нагревшийся у печи.

— Савелий, — повернулся я к хозяину, — Прасковья Ильинична уже в годах, верхом не поедет. Надо придумать, на чем везти. Можно к атаману сходить, а можно сразу к лавочнику нашему — у него кибитка добрая появилась. Попроси, думаю, не откажет. На ней знахарку довезти сподручнее.

— Думаешь, даст?

— Спросить надо. Если за провоз плату попросит — не торгуйся. Ежели не густо с деньгами будет — я помогу, об этом не переживай. Главное сейчас — поскорее все провернуть. Пантелей Максимович, — вздохнул я, — мужик вроде с понятием, должен пойти навстречу. Прасковье Ильиничне все как есть расскажи, что с Федей было. Надеюсь, не откажет. Уговори как сумеешь.

Я на секунду задумался и добавил:

— В ночь, может, и не стоит ехать. Лучше с утра, на самом рассвете. Обратно все равно засветло не успеете. Так что сейчас договаривайся с кибиткой, а с первыми петухами — в дорогу.

— Хорошо. Спасибо за помощь, Гриша, — почесал голову казак. — И откуда в тебе все это берется…

Не дожидаясь моего ответа, он вышел из хаты.

Ночь вышла длинной и беспокойной. Савелию удалось договориться с Пантелеем Максимовичем, и уехал он еще по темноте. Мы с Марьей по очереди следили за Федей, поили отваром, растирали руки и ноги. Состояние оставалось тяжелым, но дышать мальцу стало чуть легче — надежда на то, что выкарабкается крепла.

Под утро я сидел на табурете, привалившись плечом к стене. Головой клевал от усталости, но стоило Феде тяжело вздохнуть или шевельнуться, я тут же дергался и снова тянулся ухом к его груди.

Когда окончательно рассвело, во дворе послышался топот. Я увидел в окно, как к крыльцу подкатывает кибитка.

Марья пошла встречать, а я поднялся, разминая затекшую спину.

В хату вошла невысокая сухонькая бабка в темном платке. Лицо морщинистое, глаза живые, цепкие. За ее спиной стоял уставший Савелий.

— Здравы будьте, хозяева, — негромко сказала она и перекрестилась на образа в красном углу. — Показывай, дочка, где у тебя малец болезный.

— Вот, Прасковья Ильинична, — Марья отступила в сторону.

Знахарка подошла к лавке, окинула быстрым взглядом Федю, меня, таз с тряпками, горшочек с жиром.

— Умно, — буркнула себе под нос.

— Жар ночью сбивали, — сказал я. — Обтирали водой с уксусом, отвар давали. Мокрота отходить начала.

Она только хмыкнула, отодвинула меня плечом и нагнулась к мальчишке. Послушала дыхание, постучала по спине, приподняла веко, потрогала живот.

— Жить будет, — наконец произнесла. — Но за ним глядеть надо. И делать все, как скажу.

— Это уж конечно, — горячо сказал Савелий. — Все, как велите, матушка.

— А ты, хлопец, — Прасковья повернулась ко мне и всмотрелась пристально, будто насквозь видела. — Ты за дитенком ходил?

— Я помогал Марье, Прасковья Ильинична.

— Добре все сделал. Дальше я погляжу, а ты ступай отдохни, вижу, уже с ног валишься.

— Есть такое немножко, — вздохнул я. — Лишь бы Федю вытянули.

Она кивнула и снова занялась делом. Достала из своей котомки тряпичный мешочек, оттуда — корешки, какие-то листья, маленькую банку с тёмной мазью.

— Марья, воду вскипяти. Вот это — в отвар добавь, и по ложке давать кажный час. Грудь ему ещё погреем, но, по-моему, я покажу как. И пар сделать надо, да не простой. Слушай внимательно…

Я чуть отступил к стене и сел на край табурета.

Вмешиваться дальше смысла не было. Всё, что мог, я для Федьки сделал. Теперь дело за Прасковьей, у которой вся вековая мудрость поколений собрана в голове.

Хотел спросить у неё и про травы, и про отвары, и про припарки. Да много чего хотел. Но тут же сам себя одёрнул — не до этого сейчас. Сначала пусть мальца на ноги поставят, а уж потом я и на выселки сам съезжу. Там спокойно и потолкуем. Если, конечно, бабка не пошлёт меня куда подальше.

— Пойду домой, — тихо сказал я. — С Божьей помощью Прасковья Ильинична выходит Федьку. Если буду нужен — зовите.

— Спаси Христос, Григорий, — выдохнула Марья, перекрестившись. — Храни тебя Господь. Век будем благодарить за помощь твою, — всхлипнула она.

Я только кивнул — лишние слова не требовались.

Солнце уже выглядывало из-за облаков и немного прогревало воздух, но с утра было морозно, декабрь как-никак. Я шёл по улице и чувствовал, как накрывает усталость, а внутри появляется пустота.