— Не холодно вам? — дед оглядел гостей. — А то в хату пойдем. Мы-то с Гришкой нынче на воздухе почаевничать вздумали.
— Все хорошо, Игнат Ерофеич, — покачал головой Савелий. — Погодка нынче такая, что грех дома сидеть.
От самовара валил пар, пахло дымком.
Алена выскользнула на крыльцо, придерживая фартук. В руках у нее был огромный противень с пирогом — картошка с луком. Корочка румяная, сметаной да яичком смазана — загляденье.
— Ох, Алена… — присвистнул дед. — Да ты нас перекормить вздумала.
— Так гости же, деда, — улыбнулась она. — Я как знала, с утра стряпню затеяла.
Пирог поставили в центр стола. Я тут же взялся нарезать его ножом. Пахло так, что живот недовольно заурчал, поторапливая меня.
— Угощайтесь, гости дорогие, — сказал я.
Настя первая не выдержала. Сначала робко глянула на Савелия, тот кивнул. Девчонка взяла кусок, аккуратно двумя руками, и принялась есть, жмурясь от удовольствия. Ваня не отставал, и лопал молча.
— Спасибо тебе сказать хотел, Григорий, — начал Савелий, когда дети немного притихли. — По правде, спас ты нас тогда на речке. Все ждал, когда объявишься, да тебя не поймать. Сосед твой, Трофим, сказал, что ты домой вернулся — я сразу и поспешил.
Я отломил себе кусок поменьше.
— Брось, Савелий, — махнул я. — Сделал то, что и должен был. Да и как бы я иначе поступил, коли дети малые в беде?
Он перевел взгляд на Ваню и Настю.
— Если б ты, Гриша, тогда в баню вашу их свести не подсказал, — вздохнул он, — захворал бы, я думаю, не только Федька. Так и сказал наш лекарь потом: промедли еще немного — не вытащили бы. По гроб жизни теперь должником твоим ходить буду.
— Да ладно тебе, Савелий, — вздохнул я. — Сказано уже. Не мог я тогда по-другому. А что с Федей-то, рассказывай.
Савелий опустил глаза, крепче сжал кружку.
— До сих пор после того толком очухаться не может, — сказал он. — Уже больше двух седьмиц мается. Сначала думали — пронесет. День-другой полежал… а потом как началось.
Он помолчал, подбирая слова.
— Сначала знобить стало, — продолжил. — Колотило всего, зуб на зуб не попадал. Потом жар поднялся. Лицо красное, глаза горят. Ночами стонет, кашель сильный. По ночам весь мокрый, одежу хоть выжимай.
Я помрачнел.
— Лекаря звали? — спросил я. — Или фельдшера из лазарета?
— Звал, — кивнул Савелий. — Он послушал, в грудь постукал. Сказал, что застудился парень шибко. Приказал парить, растирать, липовым отваром поить…
— И что? Легче не становилось?
— Ну как тут сказать… — развел руками Савелий. — То полегчает чуток, то снова в жар кидает. Сил нет смотреть, как мается…
Я недовольно покачал головой. Картина, что описал Савелий, совсем не нравилось. Ладно бы, если острый бронхит у парня. Но, не приведи Господи, если пневмония — ее надо антибиотиками лечить, иначе последствия могут быть самые тяжелые. Но какие уж тут антибиотики… Даже слова такого пока не существует… Вся надежда — на собственный иммунитет да на то, что подручными средствами хоть немного помочь ему можно.
— Дышит тяжело? — уточнил я. — Задыхается или кашель мучит?
— Если бы только кашель, — вздохнул Савелий. — Лежит на спине, а грудь ходуном ходит. Иногда словно воздух ртом поймать не может. Тянет-тянет, а продохнуть до конца не выходит. И свистит в груди, как из щели. Кашляет тоже с хрипом.
В голове крутил обрывки знаний из прошлой жизни: обильное питье, жаропонижающее, банки, растирания, травы от кашля. Главное — облегчить дыхание.
Я отодвинул кружку.
— Ладно, Савелий, — сказал я. — Пошли к Феде. Дай мне на него глянуть.
Савелий вскинул удивленный взгляд.
— Так прямо сейчас?
— А куда тянуть? — пожал я плечами.
— Ступай, Гриша, — кивнул дед. — Аслан, ты с ним сбегай.
— Как скажешь, дед Игнат, — поднялся горец.
Дорога до дома Савелия много времени не заняла. Станица жила своей жизнью. Снег кое-где уже лежал по низинкам. В воздухе чувствовалась надвигающаяся зима.
Савелий почти не говорил. Ваня с Настей семенили рядом, стараясь не отставать.
Дом стоял ближе к окраине станицы. Небольшая хата, крытая потемневшей дранкой, рядом сарай. За плетнем куры копались в подмерзшей земле. Из трубы тянулся сизый дымок.
Жена Савелия, Марья, выглянула в окно, когда мы только заворачивали ко двору. Увидела нас и уже через минуту стояла в сенях, вытирая руки о передник.
В хате было тепло и душно. Пахло печью, тушеной капустой, лекарственными травами. В углу тускло горела лампадка перед иконой.
Федя лежал на широкой лавке у стены, застеленной одеялом. Под голову ему подложили свернутый тулуп. Щеки ввалились, губы пересохли, ресницы слиплись от пота.
Каждый вдох давался парню с трудом. Воздух входил с сипом, будто через тряпку. Иногда он пытался кашлянуть, но кашель выходил глухой, сдавленный.
Рядом хлопотала Марья. То тряпку на лбу сменит, то к кружке с отваром потянется, то ступкой траву растолчет. Видно было, что за эти дни она все это делала уже многократно.
— Жар не спадает, и озноб бывает — шепнула она, поглядывая на мужа. — Кашель этот проклятущий… Я уж и горчицу ставила, и грудь растирала, и ноги парила, пока силы были. Лекарь вчера сказал: ежели к концу недели на поправку не пойдет, то…
Она осеклась, прикусив губу.
Я подошел ближе, присел на край лавки. Рука висела в перевязи и напоминала о себе, но сейчас было не до нее. Приложил ладонь ко лбу — горит. Аккуратно приподнял рубаху, наклонился и прижал ухо к груди. Потом совместно перевернули Федьку на бок — тщательно прослушал ему спину. Даже без стетоскопа было слышно, как справа, под лопаткой, то булькало, то хрипело. Слева было потише, но тоже не идеально.
Без снимка и дополнительных анализов не понять, это острый бронхит или уже все-таки воспаление легких. В девятнадцатом веке вместо флюорографии можно лишь молиться, чтобы все обошлось.
Я выпрямился и посмотрел на Савелия.
— Ну? — спросил он хрипло.
— Надежда на выздоровление имеется, конечно же, — без особой уверенности сообщил я. — Но времени у нас мало. Но если так дальше пойдет, до Рождества может не дотянуть. Надо усилить лечение.
— Так ведь растираем, как лекарь велел… — Марья всхлипнула и на секунду отвернулась к печке, вытирая глаза.
— Значит, мало этих растираний, — возразил я.
— Что делать нужно? — выдохнул Савелий. — Скажи только, я все сделаю. Может, в Пятигорск его отвезти?
Я покачал головой.
— Нельзя, — сказал я. — Дороги он не сдюжит.
Конечно, мой «план лечения» складывался, что называется, из «говна и палок». Без лекарств из будущего пневмонию (если это она) не вылечить. Повезет — молодой организм справится сам, мы лишь поможем ему бороться, не повезет — могут на всю жизнь остаться серьезные осложнения, а если уж совсем край… то жизни и вовсе можно лишиться. Но сидеть, сложа руки, и смотреть, как пацан задыхается, я не собирался.
Сначала — жар сбить до терпимого: отвары, обтирания, прохладные тряпки на лоб и на запястья. Потом — хорошенько прогреть грудь и спину, чтобы мокрота пошла. Обильное теплое питье с травами, что есть под рукой.
И тут вспомнил нашу недавнюю прогулку с Асланом к яблоневому саду. У нас же теперь запас медвежьего жира. Насколько помнил, в моем времени его как раз хвалили за помощь легким, за снятие воспаления, за то, что сил добавляет.
— Аслан, — повернулся я к горцу, — сбегай к нам, принеси медвежий жир.
— Хорошо, Гриша, — кивнул он и выскочил за дверь.
— Марья, подойди, — позвал я.
— Что, Гриша?
— Смотри. Когда жар немного спадет, нужно будет мазать Федю медвежьим жиром. Запоминай, — я указал ей на место на груди, — сюда не мажем, тут сердце. Жир нужен, чтобы согреть. Берешь понемногу и втираешь круговыми движениями в грудь и спину, вот так. Поняла?
— Поняла, сделаю, — кивнула она.
— Добре, — кивнул я в ответ. — Чистая холстина найдется? Пара полотенец, кусок старой простыни. И уксус есть? Хоть яблочный, хоть какой.
