Я помолчал, перевел дух и кивнул.

— Я понимаю, как, по правде, да по уложению должно быть, атаман, — сказал я. — По закону все это мое выходит. Что в бою добыл — тому и принадлежит.

Я ткнул пальцем в мешки.

— Но чувствую, что сейчас так поступать неправильно будет. Ну что мне с такими деньгами делать, прикажешь? Заводчиком становиться? В купцы податься? В землю зарыть? Так я воин, а не торгаш. Хоть мысли кое-какие и есть, но они небольшие, и без этих денег справлюсь.

Строев сузил глаза, откинулся на спинку стула.

— Вон у нас детворы, атаман… сам знаешь, как селедок в бочке, — криво усмехнулся я. — А учиться им толком негде. У кого денег поболе — в Пятигорск отправить могут. Кто победнее — как Бог даст.

Я на миг замолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю так, — продолжил я. — Давай, атаман, на деньги эти, что для разорения станиц наших по всей линии готовили, мы школу для детей казацких устроим. Да не простую, а такую, где на полном коште малоимущие учиться смогут бесплатно. А ежели деньги у кого имеются, так и добавить не грех на доброе дело. Надо чтобы вдовы сыновей своих отправлять могли и не переживать за них. И грамота там, и счет, и закон Божий само собой. Но первым делом — воинская наука. Чтобы выученики школы этой воинами добрыми стали. А так деньги можно, чтобы взамен той, что горцы пожгли, новую отстроить. Да и жалование для учителей хорошее положить. Глядишь денег то этих на несколько лет хватит.

Атаман приподнял бровь.

— Премудростям, наукам, говоришь?

— Ну а как же, — оживился я. — Не только считать да писать, а и все остальное, что казаку доброму знать положено. Воспитателей среди ветеранов подберешь. У кого походы позади — тем как раз науку передавать. И станицу так прославишь, Гаврила Трофимович, и дело богоугодное сделаешь. Отечеству нашему польза будет немалая.

Дед, слушавший молча, только крякнул в кулак. Видно, не ожидал такого. Мы с ним ничего из этого не обсуждали. Да и для тринадцатилетнего пацана такие речи, мягко говоря, не характерны. Хотя, по ощущениям, к моей «необычности» они уже начали привыкать.

— Я вот хоть годами еще и не велик, — продолжил я, — но понять успел: без доброго оружия да наставника учебы никакой не будет. И неужто казаки, головы свои, сложившие в служении Отечеству, — я перекрестился на образа, — не заслуживают того, чтобы сыны их достойными продолжателями рода стали, а не думали только о том, как на худой кляче в строй вставать? Вот эти деньги и потратить на обучение, да вспоможение таким хлопцам. Ну и учителям на содержание, конечно же.

— М-да… Не ожидал я от тебя такого, Григорий, сын Матвеев, — протянул атаман. — Верно говоришь. Складно. Думать только надо хорошо. Но дело доброе, богоугодное. И коли мы деньги эти, — он кивнул на мешки, — на такое пустим, то правильно будет.

Он на какое-то время задумался, глядя поверх наших голов. Видно, прикидывал и мои слова, и кучу дел, что свалится, если за это взяться.

— Вот что, Игнат Ерофеевич, Григорий, — сказал он наконец. — Давай-ка мы с вами все еще раз посчитаем. Учет тут вести надобно верный. А мне подумать нужно, как все это сладить по уму. С начальством посоветоваться, стариков, — он кивнул на деда, — собрать, выслушать, что скажут.

— Добре, Гаврила Трофимович, — кивнул я.

Мы с дедом направились домой. Деньги пересчитали еще раз — тут труда большого не было, я все заранее на бумаге вывел. Сейчас с атаманом, можно сказать, только сверку сделали.

По дороге дед молчал. Шел рядом, чуть сутулясь, он что-то усилено прокручивал в своей голове, это я отчётливо наблюдал. И, кажется, знаю о чем дед думает.

— Это ты что такое сейчас у атамана выдал, а? — наконец буркнул он, не глядя на меня. — Про школу эту.

Я пожал плечами.

— Да подумалось, деда, — честно ответил. — Раздать деньги — не велика наука. Разлетятся быстро, никто и не вспомнит. А так можно дело доброе сладить. Чтобы на годы вперед польза была.

Дед хмыкнул.

— Мало тебе того, что по горам ползаешь, так еще и начальству станичному вздумал советы давать да наставления, — проворчал он. — У-у, неугомонный.

— Ну а как иначе, — ухмыльнулся я. — Коли мысли имеются, как лучше сделать. Мне что, молчать? Я ведь только идею подал, а там атаману видней. Воплощать или нет — ему решать.

На это дед ничего не ответил.

До самого двора шел, глядя под ноги, лишь раз качнул головой.

Домой добрались уже после обеда. Решили с дедом чайку попить на веранде возле баньки. Аленка в хату звала, но нам хотелось именно на воздухе посидеть, свежим воздухом подышать.

— Тута посидим, — отмахнулся дед. — День нынче — загляденье.

И правда, день выдался удивительный. Солнце, по ощущениям, градусов на пять тепла грело. Вроде начало декабря, а зима совсем не та, к которой я привык на севере в прошлой жизни.

Я раскочегарил самовар. Он потихоньку начал пыхтеть и посвистывать. Дед устроился в кресле-качалке на веранде. Пока я щепу закидывал в пузатый самовар, старик чистил чубук, щурился, что-то бормоча себе под нос.

На нашем копанце появилась тонкая корка льда. Пока еще можно было нырнуть и проломить, но скоро придется прорубь рубить — когда встанет как следует. Ручей заметно обмелел, вода по трубам до сих пор бежит, но напор слабее, тоненькая струйка идет.

— Надо бы пройтись вдоль ручья, глянуть, — сказал я. — А то скоро совсем без воды останемся — снова к колодцу ходить придется.

— Не переломишься, Гриша, побегаешь, — фыркнул дед, усмехнувшись.

Самовар, наконец, закипел. Я в чайник положил немного того самого чая, что недавно у графа в горах добыл, и щепоть травы, собранной летом на склоне. Зизифора, если память не изменяет. В прошлой жизни я ее уже опознавал. Сильный аромат, в народе ее и от простуд, и от желудка, и для укрепления иммунитета используют. Чай с зизифорой, помню, и сердцу на пользу. В Тибете, вроде как, даже от лихорадки давали.

Когда чай заварился, я разлил по кружкам и одну сунул деду.

Он раскурил трубку, выпустил в сторону пруда облако дыма.

К нам присоединился Аслан. Сегодня он возился со Звездочкой и Ласточкой, проверял сбрую, обихаживал скотину.

— Чай без меня пьете? — улыбнулся он, поднимаясь на веранду.

— Иди уж, джигит, — махнул я. — Садись.

Аслан уселся, обхватил кружку ладонями, согревая руки. Мы какое-то время сидели молча, каждый в своих мыслях. Я глянул на деда: видно было, что он все еще переваривал сегодняшний день. Случай все-таки был не рядовой.

И тут со стороны ворот раздался стук.

Мы переглянулись. Аслан уже поднялся, но дед кивнул мне:

— Ступай, Гриша. Посмотри, кого там Бог послал.

Я пошел к воротам, искренне надеясь, что этот визит новых забот не принесет. И так уже утомился от беготни, да и рука после похода еще не зажила окончательно.

Подходя к воротам, узнал знакомца.

— Здорово дневали, Гриша!

— Слава Богу, Савелий. Заходите, гости дорогие. Как раз самовар поспел — в самый раз ты сподобился зайти.

Рядом с ним стоял Ванька, тот самый пацан, которого я вытаскивал из ледяной воды. Щеки порозовели, глаза живые. Мальчишка крепко держал за руку сестру. Девчонка — Настя — выглядывала из-за его плеча.

— Где Федю потеряла, Настенька? — спросил я с улыбкой, пропуская их во двор.

— Так хворый он, дядя Гриша, — печально покачала головой девочка.

Я перевел взгляд на Савелия.

— Да, Григорий, — кивнул тот. — Видать, Федька наш тогда застудился.

— Здорово дневали, Игнат Ерофеевич, — махнул рукой Савелий деду.

— Слава Богу, Савелий. Давай к столу, — откликнулся дед. — Гриша, кликни Алену. Пусть к чаю чего на стол соберет.

— Хорошо, дедушка, — ответил я.

Мы расселись за столом на веранде. Дед, как обычно, занял кресло-качалку во главе, я сел сбоку, Аслан — напротив гостей.

Савелий устроился на лавке у стены. Дети прижались к нему по обе стороны, настороженно косясь то на деда, то на меня.