Вот в январе поеду — можно и разведать.

— Ладно, Николай Львович, — сказал я. — На сегодня хватит. Сейчас отправимся к тракту, где вы на купца напали. Там разговор продолжим, но уже не вдвоем.

Он зло фыркнул, но промолчал.

Я поднялся, размял онемевшие ноги и пошел собирать трофеи.

Штуцер нашелся чуть в стороне, в сугробе. Я отряхнул с него снег и присмотрелся.

Так и есть — винтовка казнозарядная, ту которую я давно высматривал, меня такая еще в лавке в Пятигорске дожидается. Рычаг под спусковой скобой, затворный блок характерный. На стволе в одном месте латунь поблескивает — вот ее я, видать, издалека и принял за оптику. А на самом деле — обычный Шарпс, без всякого прицела.

«Эх, а я уже думал, что вижу одного из первых снайперов в империи, — хмыкнул я про себя. — Скоро у янки гражданская начнется, там эти Шарпсы свое слово скажут, и снайперов-шарпшутеров заведут. А у меня и без того забот хватает…»

Патроны к винтовке лежали в кожаном подсумке у седла. Я пересчитал — было двадцать шесть штук. Сам Шарпс в приличном состоянии, видно — ухаживали за ним как надо.

Нашелся и отличный чехол, который к седлу был приторочен. Очень удобно сделан — с клапаном, чтобы снег и вода в дороге не попадали. На американский манер сделан, у нас больше бурочные чехлы, а этот приметный, но сделан качественно, возможно из Америки прибыл с винтовкой. Я все это добро аккуратно сложил в сундук, незаметно для пленника.

Револьвер, что я ногой выбил, оказался капсюльным «Кольтом». Барабан еще теплый, две каморы пустые. Еще нашел небольшой кожаный кошелек с десятком серебряных рублей и мелочью, серебряные часы на цепочке и складной нож.

— Неплохо, — отметил я и повернулся к пленному. — У тебя серебро в карманах, а ты на дорогу выходишь. Эх, дурень, — махнул я рукой.

Он ничего не ответил, только голову отвернул.

— Николай Львович, — вежливо сказал я. — Извольте подняться, станем в обратный путь собираться. Я вас сейчас к седлу привяжу, чтобы вы, не дай Бог, по дороге деру не дали. А то вдруг на бал решите рвануть.

Он повозмущался себе под нос, но все-таки поднялся. Ногу, видно, при падении потянул — чуть хромал, но идти мог.

Веревкой я прихватил его связанные руки к седлу и оглянулся на до сих пор лежащую лошадь. Жалко было скотину, но помочь я не мог никак, и с собой увести естественно тоже, поэтому пришлось выстрелом оборвать ее мучения.

Сам вскочил на коня, немного подвинул Хана, что тому не очень понравилось. Но я сунул еще кусочек мяса, и пернатый, кажется, смирился.

— Поехали, Николай Львович, время не ждет, — сказал я. — Сдам вас в добрые руки.

Почти сразу, как мы выдвинулись, я разглядел стоящего на холме Якова. Тот двигался, немного прихрамывая, в нашу сторону, держа в руках ружье.

Увидев меня, пластун остановился и принялся ждать. Когда мы доехали, я остановил коня. Яков уставился сперва на меня, потом на бредущего рядом дворянина.

Выглядело это и вправду забавно. На мне — старенькая простая одежда, а этот франт, хоть и прихрамывающий, но одет знатно и шляпу ему не забыл натянуть.

— Ну ты даешь, Гриша, — протянул Яков, ухмыляясь. — Барина на поводке поводить решил?

— Так Рождество скоро, — отозвался я. — Кто елку к празднику, кто с медведем ходит, а я вот с Николаем Львовичем гуляю.

— Угу, — хохотнул Яков.

— Давай, Михалыч, залазь, — сказал я, спрыгивая на землю. — Дорога у нас не близкая.

Пластун не стал ни спорить, ни отнекиваться, а бодро заменил меня в седле, и мы направились в сторону тракта, откуда сюда и прискакали.

А я, повернув голову на Руднева, подумал:

«Надеюсь, это последняя заваруха, в которую до Рождества меня угораздило вляпаться…»

В церкви было непривычно светло и, как всегда в праздничные дни, многолюдно. Множество свечей озаряло небольшое пространство, да и солнышко, несмотря на утренний морозец, радовало — настойчиво пробивалось через запотевшие стекла маленьких окошек.

Сегодня, на Николин день, происходило таинство крещения Аслана. Не только для нашей семьи, но и для всей станицы событие это стало удивительным.

Нет, далеко не первый раз горцы принимают веру православную и начинают жить по нашему укладу. Но и не очень часто такое случается, потому каждый случай к себе внимание казаков привлекает.

Кто-то относится с недоверием к новым членам общины, кто-то, наоборот, с радостью принимает — так в любом обществе, вероятно, происходит, где устои и традиции поколениями чтут.

У казаков же с этим, думается, даже попроще немного. Веками пращуры наши жили на границах отечества, защищая его от бесчисленных врагов. Так уж вышло, что для окончательной защиты приходилось доходить до естественных географических рубежей. И казаки, живущие на переднем крае, сыграли в расширении государства немалую роль.

То же Войско Донское, что сейчас вроде бы уже и не на самой границе, несколько веков фронтиром было. А еще Забайкальцы, Амурцы, Уральцы, ну и Терцы, конечно. В какую точку границы ни ткни — почти с гарантией попадешь в казачье войско.

И вот в той службе у казаков потери были регулярные. Короток век наш, если в среднем считать. Я, Григорий Прохоров, последний в роду, живой тому пример. И если бы не принимали казаки достойных в свои ряды, неизвестно, заняли бы мы то место в истории государства, что занимаем сейчас. Смогли бы оставить след в покорении огромных территорий от северных морей до Тихого океана.

Вот и Аслан сейчас — живой пример той свежей крови, что вливается в наши ряды, начиная, конечно же, с искреннего принятия нашей веры. Даст Бог — появится в станице новый крепкий казачий род.

Я смотрел на происходящее таинство, а мысли бурной волной шли в голове.

Мы стояли ближе к клиросу. Справа от меня — дед, надевший сегодня парадную справу: бешмет и черкеску.

Аслан стоял посреди храма, перед купелью — в чистой холщовой рубахе, босой. Лицо немного встревожено от ожидания, но взгляд твердый и решительный.

Рядом с ним — крестный. Яков Михалыч вызвался. После боя в балке за Глинистой он стал с большим уважением относиться к нашему джигиту.

Как я уже говаривал, принятие православия иноверцем, а горцем-мусульманином тем более, — далеко не рядовое событие. Миссионерской деятельности в регионе Кавказских Минеральных Вод придавали большое значение. Потому для проведения службы в Волынскую специально приехал благочинный Пятигорского отдела, отец Павел, а наш станичный батюшка, отец Василий, ему сослуживал.

Ещё в 1845 году церкви Кавказского линейного казачьего войска, в том числе Пятигорского отдела, Синод отделил от Кавказской епархии и передал в подчинение обер-священнику Отдельного Кавказского корпуса. А с 1858 года он стал зваться главным священником Кавказской армии. Сейчас руководство наше церковное в Тифлисе находится — не ближний свет, увы.

Обо всём этом дедушка мне вчера и рассказал.

Высокий и сухой благочинный, отец Павел, негромким голосом начал таинство:

— Отрицаеши ли ся сатаны и всех дел его, и всех ангел его, и всея службы его, и всея гордыни его? — спросил он, глядя Аслану прямо в глаза.

— Отрицаюся, — тихо, но ясно ответил тот.

— Сочетаеши ли ся Христу? — отец Павел перекрестил его.

— Сочетаюся, — ответ последовал без паузы.

— И веруеши ли Ему, — продолжил отец Павел, — яко Царю и Богу?

— Верую, — сказал Аслан. — Яко Царю и Богу.

Я чувствовал, как по спине от этих слов пробегают мурашки, приходило умиротворение. Все события последних дней уходили на второй план.

Около солеи стояла большая деревянная бочка с освященной водой. Отец Павел прочитал молитвы, помазал Аслана маслом, и подвел к ней. Аслан по скамеечке-приступочке поднялся и спустился в бочку. У казаков крещение без полного погружения считалось не душеспасительным, поэтому для редких случаев, когда веру Православную взрослые люди принимали обходились именно так. А для младенцев была медная купель.