Атаман потер ладонью подбородок.

— Кто у нас знал, что Урестов на рассвет разъезд поведет? — задумчиво проговорил он. — Яков, пиши, я по памяти сейчас скажу.

— Сам Урестов, дежурный по правлению, писарь мой, Дмитрий Гудка, который приказ написал. Я сам, ты, Яша, ну и пара стариков, кто график патрулей составляет. Да те, кому самим в разъезд идти, естественно.

— Еще ж бабы их, — вставил я.

— Бабы — то отдельно. Не принято у нас дома о таком болтать, — отмахнулся атаман. — Меня другое гложет.

Он ткнул пальцем в бумагу.

— Тут не просто «разъезд к Глинистой», — сказал он. — Тут именно сказано «на рассвете». И место указано верно. А про балку ту даже не все из наших знают, что там удобно засаду ставить.

Яков кивнул.

— Урестов про маршрут в правлении говорил, — припомнил он. — При мне. Писарю диктовал. Мы с тобой, тогда как раз карту смотрели, Гаврила Трофимыч.

— И кто еще при том был? — прищурился атаман.

Михалыч задумался.

— Кого-то еще помню, — сказал он. — У печи стоял, грелся, кажись. Не скажу точно кто. Тогда внимания не обратил — голова другим занята была, — он постучал пальцем по столу.

— Вспомнил, — хмуро сказал Яков. — Наш новенький подводчик, как его… Семен, что ли. Которого две седмицы назад появился.

— А откуда он вообще здесь взялся? — перевел я взгляд на атамана.

— А кто его знает, — ответил тот. — Товары от Макарова в станицу вроде как возит. Вот и отирается здесь частенько. Вот только ума не приложу, если это он как смог пронюхать про разъезд.

— Вот и первое совпадение, — пробормотал я. — Вполне его могли к нам отправить совсем для другой цели.

— Про братца Умара мне Яков поведал, да и сам я тело признал, — тихо сказал атаман. — Не думаю, что месть тебе с этой, — он постучал пальцем по бумаге, — бумагой связана. Но на чеку быть стоит. Сам чего думаешь, Гриша? У тебя башка всегда по-другому варит, для того и позвал.

— Крота искать надо в станице, — ответил я. — Вряд ли он из других мест. Семен — это подводчик или кто другой — то доказать надо. Не гоже ведь человека так, огульно, обвинять.

— Как ты его назвал? — не понял Гаврила Трофимыч.

— Крот. Смысл простой: свой он, да только яму под своими же роет. Одно слово — крот.

— Смысл понятен, хай будет крот, — буркнул атаман. — Не люблю, когда подо мной землю роют.

— Так, — он положил ладонь на бумажку. — Порядок будет такой. Про записку эту пока никто, кроме нас троих, не знает — и знать не должен.

— А дальше? — спросил Яков.

— А дальше, — атаман перевел взгляд на него, потом на меня, — вы вдвоем, как чутка отдохнете, глядите в оба по сторонам. Перехватить нам этого крота потребно. Сейчас так обошлось, а мог ведь и весь десяток полечь.

— Понял, — кивнул Яков.

— И еще, — добавил атаман. — Гриша, я об этом бумагу составлю для Андрея Павловича. Глядишь, у него соображения какие будут.

— Добре, все правильно, Гаврила Трофимыч.

Яков молча кивнул, подбородком дернул.

Я посмотрел на бумажку под широкой ладонью атамана.

В голове вертелась только одна мысль.

Если крот у нас и правда завелся, то он вполне может быть уже давно среди нас. За руки здоровается, в строй встает или делом каким в станице промышляет. Вспомнилось и то, когда Лещинского наши казаки вели, а тот через очень хитрую балку сбег. И Яков тогда сказывал, что помог ему видать кто-то из наших. В теории это мог быть один тот же человек, что и сейчас.

Если им окажется подводчик Семен — это еще полбеды, там проще все. Но что-то мне подсказывает, что собака зарыта гораздо глубже.

Я шел из правления, домой не торопясь, и переваривал все услышанное у атамана.

Да и то, что вчера в балке приключилось, тоже в голове крутилось.

Прав Михалыч, ох как прав, когда говорит, что не след было мне лезть в самую сечу.

Голову сложить мог проще простого. Сейчас задумываюсь и понимаю, что так оно и есть.

Нет, то, что казака спас, — это хорошо, но действовал я тогда чисто на эмоциях. А головой думать надо прежде всего. Возможно, и нашелся бы другой способ, не настолько сумасшедший.

Холодный ветерок дул в лицо, стало ощутимо зябко. Небо сегодня серое, день считай почти самый короткий в году, солнышка уж больно не хватает. Шестнадцатое декабря на дворе — до Рождества всего ничего осталось.

В станице подготовка полным ходом идет. Сейчас пост, да и последняя неделя перед Рождеством самая строгая будет. Но готовиться к празднику вера не запрещает, вот и дымят трубы, щиплются гуси, подбираются горшки для кутьи.

Я свернул к нашему двору. Снег тут был потоптан, свежие следы отлично видать. Аслан, думаю, еще наших лошадок обихаживает.

Про них тоже надо хорошо подумать. Ведь по уму Аслану в войско на службу вступать. Если оружие я ему из своих трофеев собрать и смогу вполне годное, то вот с конем вопрос. Да и мне самому надо летом постараться взять жеребенка и начинать готовить его к будущей службе.

Глядишь, через три-четыре года у меня будет умелый строевой конь. Но уже сейчас понимаю, что труда в воспитание такого придется вложить немало. Хоть я и мечу в пластуны, а доброго коня, ученого по всей науке, завести всякому казаку следует.

А вот Аслану нужен уже, считай, готовый строевой. Это, конечно, будет не собственноручно выращенный, как его павший летом от пули непримиримых, но все равно лучше для службы, если сравнивать с Ласточкой и Звездочкой.

К этим лошадкам я уже привык за последнее время, почти полгода они со мной, но, как ни крути, не молодые уже кобылы, и выносливость не та, что потребна. В хозяйстве им место найдется, но не в походе долгом.

Во двор зашел — Звездочка с Ласточкой сразу повернули морды в мою сторону. В какой-то момент даже показалось, будто глаза прищурили. Словно чуяли, что их молодой хозяин как раз о их судьбе размышлял. Я не удержался, подошел, погладил обеих и угостил припасенными на такой случай сухарями.

— Управился? — Аслан вышел из хлева в рабочей одежде, с вилами, рукава по локоть закатаны. Видать, навоз чистит.

— Все в порядке, не переживай, — сказал я.

Он глянул на мой задумчивый вид и, наверное, понял, что все рассказать ему просто не могу. И настаивать не стал — эту черту я в нем давно приметил.

Бывают люди въедливые: хоть кол на лбу теши, пока их прямым текстом в пешее путешествие в неприличную зону не отправишь, не отстанут. А бывают вот такие, как Аслан, — думающие. Если бы он к первой категории относился, мы бы точно не ужились.

А так я к нему привык, тоже как-то прикипел — как к члену семьи. И на то, что в нем часть горской крови имеется, по большому счету мне плевать.

В прошлой жизни у меня друзья разных национальностей были, в основном, конечно, из стран бывшего Союза. Да и служили мы в полном интернационале и плечо друг другу подставляли одинаково, поэтому проблемой такую дружбу и в этой жизни не считаю.

Приходится, правда, так или иначе подстраиваться под нормы и правила, существующие в этом времени, с учетом того, что попал я в тело не кого-нибудь, а казачьего сына, да еще, по сути, на периферии Российской империи. И эти правила и уклад жизни в станице, мне кажется, в большей степени вполне справедливыми. Они ведь не на пустом месте возникли, а по крупицам веками складывались. И думается именно устои эти и позволяют казакам выжить в условиях практически постоянных боевых действий, охраняя при этом границы Отечества от супостатов. Жаль только, что очень многое мы растеряли в XX–XXI веке.

— Я тоже закончил, кажись, — сказал Аслан. — Навоз выгреб, воды в корыта подлил, овса подсыпал, сена в ясли положил. Сейчас заведу, и пусть отдыхают — поди уже проветрились на улице.

— Вот и славно, — сказал я. — Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется?

Он вопросительно глянул.

— Бани, — честно признался я. — Всю эту кровь, гарь, дурь вчерашнюю смыть.