Мы пару минут молча ехали, переваривая сказанное. Снег тихо поскрипывал, дыхание лошадей шло в такт.

— Знаешь, что тут еще занятное, — добавил я. — Бумажку помнишь?

— Угу.

— Так на ней были сведения о нашем разъезде и времени. Худо дело — похоже, предатель среди наших. Я поэтому и просил тебя повременить. Надо сначала атаману сказать, а уже потом решать, что с этим делать. Иначе спугнем, и потом ищи-свищи ветра в поле.

— Сами бы они такое не написали, — хмуро сказал он. — И точное время не знали бы.

— Значит, в станице, либо рядом, завелся кто-то, кто горцам важные сведения сносит, — подвел я.

До станицы добрались уже затемно. Все вымотались, включая лошадей. Нас ждали, и, получив вести, что погибших покамест нет, многие облегченно выдохнули.

Раненых понесли сразу к избе эскулапа. Туда же атаман велел и абреков свести. Коней горцев, нагруженных трофеями, погнали к правлению. Порядок есть порядок.

— Гриша, — Гаврила Трофимыч глянул на меня. — Домой дуй. Отогрейся, голову прочисти, а как отдохнешь — с утра в правлении жду. Разговор у нас будет.

— Слушаюсь, атаман, — отозвался я.

Мы с Асланом отвалились от общей колонны у площади и шагом потянулись к нашему двору. Жрать хотелось зверски. Я на ходу схрумкал пару сухарей да хлеб с куском сала. В сундуке, конечно, запасов хватало, но не стану же я посреди дороги прям в строю пировать, невесть откуда взявшийся, устраивать — так что только червяка заморил. А организм молодой, да еще и усиленный способностями, все давно переработал. Желудок урчал.

Хан в своем коконе тихо ворочался, поскрипывая когтями. Нелюбо ему так путешествовать, но хоть обратно шагом двигались, а туда ведь и рысью, и галопом неслись. Я только сейчас по-настоящему понял, что бедолаге пришлось перенести в этой мохнатой клетке.

Аслан ехал рядом, молчал, только иногда ладонью по шее Ласточки проводил.

Он тоже устал, но держался бодро. Мы свернули за знакомый плетень, и Звездочка сама прибавила шаг, чутко чувствуя, что дом близко.

Алена, должно быть, услышала нас еще в хате. Дверь распахнулась, и она выскочила на крыльцо. Увидела меня, замерла на миг, будто не веря, потом почти бегом слетела со ступеньки. Машка следом выскочила и кинулась ко мне.

— Гриша! Живой!

— Живой, Маш, — ухмыльнулся я, слезая из седла. — Какой же еще, девонька!

Алена подошла медленнее.

— Напугали вы нас, — тихо сказала она.

— Доля такая казацкая, Алена. Некуда деваться. Не забывай, где живем и что казачка ты теперь, — ответил я. — Вот замуж выйдешь, да Аслана в войско примут — так и будете жить. Учись это принимать и головой, и сердцем. Нету у нас другого пути, и не будет, по всей видимости, на нашем веку.

Алена перевела взгляд на Аслана. Тот стоял, держась чуть поодаль. Она подошла, скромно его обняла и поцеловала в щеку.

Дверь хаты скрипнула. На пороге показался дед — Игнат Ерофеевич. Вышел не торопясь, в теплушке поверх ватного бешмета, будто и ко сну не собирался.

Он внимательно осмотрел нас обоих, задержал взгляд на моем лице, где наверняка было написано, что день вышел так себе. Потом перекрестил.

— Спаси Христос, — негромко произнес он. — Что вернул вас обоих. Заходите уже, нечего на дворе мерзнуть.

— Сейчас, деда, будем. Только лошадок на ночь пристроить надо.

Пока мы с Асланом устраивали коней, Алена унеслась накрывать на стол — повечерять.

Я вспомнил еще раз про записку, которая лежала за пазухой.

«Балка за Глинистой. Разъезд. На рассвете».

Это был не Умар и не его братья. Этот его родственничек, возможно, и случайно в том отряде оказался, а не на меня конкретно охоту вел. Ведь то, что я там окажусь, вовсе не было предсказуемо. Да и глупо — можно придумать способ попроще, чтобы меня из станицы выманить, или подкараулить, где в дороге, коли уж решили твердо за родственничка отомстить.

Выходит, их грамотно навели именно на десяток Урестова.

— Гриша, — Аслан дернул меня за рукав. — Ты чего задумался?

— Да так, — отмахнулся я. — Кишка кишке бьет по башке.

— Чего? — вытаращился он.

— Вечерять, говорю, пошли, джигит!

Завтра надо обязательно обсудить все это с атаманом — может, у него какие мысли будут. Да и, возможно, Михалыч уже шепнул Гавриле Трофимычу насчет той бумаги — глядишь, это и было поводом меня утром в правление выдернуть.

Проснулся я какой-то разбитый, будто не спал, а мешки всю ночь ворочал. Но раз глаза сами собой открылись еще до рассвета — значит, организм по инерции уже привык просыпаться. Отменять пробежку из-за вчерашней замятни не стал.

Пронька уже ждал у ворот, как штык. Переминался с ноги на ногу, но виду, что мерзнет, не подавал.

— Ну что, Проня, побежим? — хмыкнул я.

— А то, как же, — кивнул он.

Не успели мы толком отдалиться, как в бешмете нараспашку нас нагнал Аслан.

— И я с вами, — выдохнул он.

— Сам напросился, — пожал я плечами.

Бежали по утоптанной улице к выезду из станицы. Снег поскрипывал под ногами, мороз щипал щеки. Пару первых минут дыханию привыкнуть было непросто, а потом ничего — в норму пришло.

Пронька дышал ровно, как положено. Как-никак с лета круги нарезает, почитай поболе моего. Аслан сначала держался вровень, даже на полкорпуса вперед вырвался.

Но уже к середине круга стал отставать, дыхание сбилось, пар валил, как от чайника. Пришлось сбросить темп, чтобы джигита не угробить.

Когда вернулись ко двору, Аслан, прислонившись к плетню, еще пару минут только воздух ртом ловил. Потом все-таки выпрямился, вытер рукавом лоб.

— Братцы, я с вами хочу бегать, ну и остальную науку воинскую постигать, — выговорил он наконец. — Негоже, чтобы я после какого-то круга вокруг станицы дышать не мог. Не дело это для воина.

— Добре, Аслан, — кивнул я. — Вон, Пронька уже все почитай освоил, так что, если меня дома нет — не отлынивай, к нему присоединяйся.

Он довольно улыбнулся, подмигнув Проньке.

— Идем в хату, согреемся.

Пронька отправился к себе, а мы с Асланом пошли домой. По дороге я протянул ему полтину.

— Держи, — сказал я. — Помнишь, вчера про Машкины башмаки говорили?

Он кивнул и вопросительно посмотрел на меня.

— Сходи сегодня к Степанычу-сапожнику, в лавке которого нас вчера пряниками угощали, — улыбнулся я, вспомнив ту картину. — Закажи для Машки башмачки, да чтобы к Рождеству стачать поспел.

Аслан кивнул.

— Мерки у Машки сам придумаешь как взять. Ну или что-нибудь из ее обувки прихватишь, чтобы новая как надо сидела, можешь чутка с запасом — девочка быстро растет. Сколько стоит, спросишь. Если полтины не хватит, скажешь: как готово будет — рассчитаемся. И скажи, что тебя Григорий Прохоров отправил, а то черт его знает, этого сапожника, что у него на уме.

— Добре, сделаю, Гриша, — коротко ответил Аслан.

— Здорово ночевали, Гаврила Трофимыч, — вошел я к нему.

— Слава Богу, Гриша, — поднял на меня глаза атаман. — Проходи давай, — он кивнул на лавку. — Садись. Сейчас Яков зайдет — и погутарим.

Я сел на край лавки, возле стены. Дверь скрипнула, и в горницу протиснулся Михалыч. Снял папаху, отряхнул снег.

— Здравы будьте. Вызывали, Гаврила Трофимыч? — спросил он.

— Вызывал, вызывал, — кивнул атаман. — Про дело вчерашнее говорить станем. Садись. В ногах правды нет.

Яков сел рядом, чуть ближе к столу. Атаман какое-то время молчал, перекладывал с места на место гусиное перо, потом кивнул мне.

— Давай, Гришка, показывай свою находку, — сказал он.

Я вытащил из внутреннего кармана аккуратно сложенный клочок бумаги, расправил и положил на стол.

Атаман с Яковом наклонились.

— «Балка за Глинистой. Разъезд. На рассвете», — прочитал вслух Гаврила Трофимыч. — Етишкин корень…

— М-да… — тяжело вздохнул Яков. — Собаки.

— Вот это меня и грызет, — сказал я. — Знали они, что десяток Егора Андреича там будет, и поджидали.