— Ну что, Гришка, к обеду на ровную дорогу выйдем? — буркнул Яков, затягивая подпругу.

— Дай Бог к двум часам, если тропу совсем не задует, выйдем, Михалыч, — ответил я. — А там, глядишь, к вечеру до Боровской доползем. Но чтобы в станицу даже по темну войти, нам поспешать надобно.

Я прикинул: дальше дорога пойдет вниз, без таких уж козьих троп. Шанс переночевать в соседской станице все же имелся. А там, глядишь, поутру и до Волынской выдвинемся.

Но загадывать тут сложно. Это по степи еще можно рассчитать. А у нас горы, снега намело немало и ветер, который будто нарочно в каждую складку одежды норовит залезть.

— Егор Андреич, — окликнул я урядника. — Если без завалов и новых сюрпризов, к ночи шанс до Боровской добраться есть.

Он оглядел небо, скалы, дорогу, пожал плечами:

— Если Бог даст — будем. Господь не без милости — казак не без счастья! — Ответил Урестов. — Нет — значит, встанем раньше. Нам сейчас не скорость важна, а груз сохранить да всем в здравии домой вернуться.

Я кивнул в ответ.

Колонна потянулась по маршруту. Вьючных выводили осторожно, чтобы, не дай Бог, никакая животина с грузом в ущелье не сверзилась. Я выехал считай последним с Яковом и Захаром, придерживая Звездочку. Та, почуяв, что стоянка закончилась, оживилась, но все равно осторожно переставляла копыта по обледенелым камням.

Сперва шли почти шагом. Справа скала, слева обрыв, под снегом — черт его знает что. Ветер налетал порывами, швыряя в лицо пригоршни снега.

Постепенно тропа стала шире, склон ушел в сторону, можно было чуть перевести дух. Сзади доносилось сопенье лошадей, бряцанье сбруи, приглушенные реплики казаков. Впереди по-прежнему ехал Урестов, время от времени оглядывался, проверяя хвост колонны.

Чем ниже спускались, тем чаще под копытами попадался не голый камень, а утрамбованный наст. Где-то под снегом треснул лед на замерзших лужах. В одну такую промоину мы со Звездочкой чуть сами не угодили — вовремя она сообразила, что пора ускориться.

К середине дня сделали короткий привал — дать лошадям дух перевести. Все уже изрядно проголодались, и жевали в сухомятку сухари и вяленое мясо. На полноценный отдых до Боровской не рассчитывали.

После полудня небо посерело. Свет, казалось, кто-то понемногу убавлял. К трем часам стало ясно: посветлу до станицы не дотянем.

— Хлопцы, шагу не сбавлять, — бросил Урестов. — До нормальной дороги добраться надобно, пока совсем не стемнело.

К вечеру снег почти сошел на нет. Когда окончательно стемнело, мы все еще были в пути. Небо слилось со склонами, мир сузился до нескольких шагов перед мордой коня.

— Лампы давай! — скомандовал урядник.

Через пару минут в голове колонны и ближе к середине вспыхнули два желтых пятна — керосиновые лампы, их подвесили повыше. Свет, конечно, так себе, но на безрыбье и рак рыба.

Последние версты двигались почти на ощупь. Лошади давно перешли на осторожный шаг. Разговоров было мало, в основном вполголоса ругались, когда кто-то цеплял стременем соседа или спотыкался.

Я уже еле чувствовал пальцы ног, хотя и пытался по очереди шевелить ими в сапогах. Похоже, чесанки свои успел промочить, хоть поутру и сухие натягивал, так пропотели видать.

Где-то впереди вдруг мелькнула полоска света. Один, второй, третий огонек — из небольших окон хат.

— Станица, — выдохнул кто-то впереди.

Сначала я еще не верил. Но чем дальше продвигались, тем четче вырисовывался силуэт знакомого частокола, крыши хат, редкие фонари у крайнего двора.

Боровская встретила нас тихо. У самого частокола отряд остановили двое казаков на посту. Один тут же вызвался проводить нас к атаману. Где-то залаяла собака, ей вторила другая. За забором заржала лошадь, почуяв незнакомые запахи.

Звездочка ступила на укатанную станичную дорогу, и я почувствовал, как потихоньку отпускает напряжение, накопившееся за последние два дня.

— Ну, братцы, слава Богу, — негромко сказал Урестов. — В Боровской. А главное — все добрались. Завтра, глядишь, и в Волынской ночевать уже станем.

Казаки молча переглянулись: кто-то крестился, кто-то просто глупо улыбался в усы. Голоса стали громче, зазвучали привычные шутки. Все радовались, что в последнем, не простом переходе нам помогла и погода, и горцы — точнее, их полное отсутствие.

Завтра, если ничего не случится, будем уже в Волынской. А там и другие заботы навалятся, как водится. Но это все — уже завтра.

— Ну что, Гриня, к гуляньям-то готов? — Яков хлопнул меня по плечу.

— А? Чего? — я чуть не сверзился со Звездочки от такого дружеского хлопка и повернул к нему голову.

— Так до Николина дня меньше седмицы осталось, а там и Рождество скоро, — усмехнулся он. — Ты гляди, я к вам на рождественского гуся обязательно приду. Больно уж Игнат Ерофеевич его вкусно готовит, пару раз доводилось отведать.

— Ну, этому мы всегда рады, Михалыч, — сказал я. — Слава Богу, дело сладили, надеюсь, теперь до весны хотя бы все спокойно будет. Не думал я, что наш поход таким нелегким окажется.

— Ну а как ты хотел, малец, — фыркнул Яков. — В горах и летом-то не сахар, а уж зимой и подавно. Нам еще шибко повезло, что никто не пострадал. Особливо, когда с теми горцами возле аула пресеклись.

— А ты, Яков Михалыч, не слышал от урядника, о чем он с тем горцем балакал? — спросил я. — Все некогда было спросить, а интересно.

— Интересно ему, — хмыкнул Яков. — Да там, Гриша, ничего особливо интересного. Встретились, да и сговорились в этот раз кровь друг друга не лить — вот тебе и весь сказ. Вон, гляди, уже и крыши нашей Волынской видать. Слава тебе, Господи, сдюжили.

Я, глядя на приближающиеся очертания родной станицы, почувствовал, как по дому соскучился. Окинул взглядом строй казаков, груженных лошадей — по лицам станичников понял, что далеко не один об этом думаю.

Мы не торопились, хотя и тянуло рвануть к дому. Судя по тому, как взбрыкивала Звездочка, она была со мной вполне согласна. После гор и предгорий родная ровная дорога к станице казалась просто подарком.

Дорога вывела к знакомому оврагу, дальше — небольшой мосток, пара плетней. Из-за них уже выглядывала ребятня. Один пацан завопил, показывая на наш обоз, и в следующее мгновение кто-то дернул его назад за ворот.

Собаки залились лаем, станица ожила. Нас уже ждали. Урестов повел отряд сразу к станичному правлению, на другие улицы не сворачивали — сперва как положено отчитаться перед атаманом, а уж потом по домам.

На площади он развернул коня:

— Строй, равняйсь в линию! — прокатилось над нами.

Казаки выпрямились в седлах. Кто бурку, или папаху поправил, кто пояс подтянул, кто только плечами шевельнул да улыбнулся. Из дверей правления вышел атаман.

Черкеска на Гавриле Трофимовиче сидела как влитая, папаха сдвинута чуть на затылок, усы встопорщены. За спиной — писарь Гудка с папкой, поодаль у стены двое стариков раскуривали трубки, с интересом глядя на нас.

Гаврила Трофимыч неторопливо прошелся взглядом по строю, задержался на вьючных, потом перевел взгляд на Урестова и едва заметно кивнул. Егор Андреевич тронул коня, подъехал ближе к крыльцу. Соскочил на землю, стянул башлык на плечи и шагнул вперед.

Остановился в двух шагах, вытянулся, дернул рукой к папахе.

Голос прозвучал хрипло, но четко:

— Господин атаман, урядник станицы Волынской Урестов докладывает: по вашему распоряжению конный отряд в составе двенадцати казаков приказ выполнил. Груз доставлен полностью, в целости. Потерь в людях и конях не имеется, слава Богу.

Он опустил руку и замер. На площади стало совсем тихо.

Гаврила Трофимыч перекрестился, бросил быстрый взгляд вверх, шевельнул губами, а потом посмотрел на нас:

— Добре, Егор Андреич, — сказал он. — Принял.

Он повернулся к строю, оглядел нас еще раз.

— А вам, казаки, честь и хвала. Благодарю за службу.