Внутри у меня что-то приятно дернулось. После непогоды и аула эти слова дорогого стоили.

— Служу царю и отечеству! — гаркнули мы хором, будто и не провели несколько дней в седле на морозе.

Атаман кивнул, уголки губ дрогнули.

— Распустить строй, — коротко сказал он Урестову. — Вьючных к амбару, казаков по домам. Егор Андреич, останься, обскажешь, как дело было в походе.

Прежде чем направиться в правление, Гаврила Трофимович задержал на мне взгляд, нашел глазами рядом с Яковом и подмигнул. Я понял: и со мной поговорить хочет, да только при всех на этом внимание не стал заострять.

Он повернулся и зашагал к крыльцу, тяжело ступая сапогами по скрипучему снегу. Здесь тоже успело намести, пока нас не было. Писарь Гудка поспешил следом, прижимая к груди папку.

— Разойдись, братцы! — прокатился над площадью голос Егора Андреича.

Строй зашевелился. Казаки стали прощаться и разъезжаться по домам. Зевак набежало немало — не каждый день в Волынской такое случается.

Я провел ладонью по шее Звездочки:

— Все, подруга, — прошептал я. — До весны, даст Бог, минуют нас такие приключения. Мне самому мерзнуть, поверь, не с руки. Давай, двигай к дому.

Проснулся я от запаха. Сперва решил — опять кулеш на костре варится. Сон еще не отпустил: в голове путалось, то ли палатка, то ли бурка под боком, а ветер тогда где?

Открыл глаза — потолок наш, родной. Печка потрескивает дровами, Алена на кухне чем-то гремит, негромко тянет незнакомую песню, даже с закрытой дверью слыхать.

Я перевернулся на спину, потянулся так, что кости захрустели. Тело ныло приятной усталостью. Поход выдался и правда непростым. Повторять такие зимние горные променады в ближайшее время ну совсем не хотелось. Но сейчас, лежа на своей постели, казалось, что все это будто в другой жизни было.

Запахи тем временем становились только ярче.

— Алена, ты чего там гремишь с утра пораньше? — крикнул я в сторону печки, еще не поднимаясь.

— Стряпню, что ж еще, — отозвалась она. — Подъем, Гриня. Кашу доварю — снедать будем, да деду тебе помочь надобно.

— Чего он придумал опять? — пробормотал я и сам же усмехнулся. — Ладно, иду.

Я влез в штаны, натянул сухие чесанки на печи нагретые, на них сапоги, накинул ватный, слегка потрепанный бешмет и овчинную теплушку, водрузил папаху и вышел во двор.

Дед сидел на низкой скамейке у сарая. Перед ним — таз, а в нем здоровенный гусь. Перья хлопьями летели в сторону, снег вокруг уже весь ими усыпан. На жерди рядом сидел Хан, видать, ждал свою законную долю.

— Дед, — вытаращился я, — так ведь пост, а ты гуся щиплешь!

Он поднял на меня глаза, фыркнул, встряхнул гуся за шею.

— Эх ты, Гриня, голова дырявая, — проворчал дед. — Кто ж его сейчас лопать собирается? Это к Рождеству, понимать надо. Так что пару седмиц будет дожидаться.

— Я, по правде сказать, не помню, дед, — почесал я затылок. — Расскажи хоть. А то и Яков в походе поминал, что ты гуся особого добре сделать можешь. Я только поддакнул, а у самого будто провал в памяти. Это, выходит, особенный у нас какой гусь будет?

— А ты как думал, — хмыкнул Игнат Ерофеевич. — Гусь праздничный, рождественский, по-казачьи. Его нынче начнешь, а к Рождеству как раз впору станет. Будет висеть да дожидаться, а ты ходи и облизывайся! — дед захохотал и снова принялся щипать, ловко вытягивая перо за пером. — Иди оправляйся по-быстрому да в хату. Каши с тобой поснедаем, а после я тебя этой науке обучу. Будешь и сам потом своим внукам рассказывать, — добавил он уже мягче. — Аслан твою Звездочку уж обиходил, не переживай за скотину.

Я кивнул, сбегал по своим делам, потом вернулся в избу. Горячую кашу Аленка уже разложила по тарелкам из чугунка. Рядом крутилась Машка, в хату зашел дед, вытирая руки тряпкой, за ним — Аслан. Как водится, непонятно, когда проскользнул Хан и тут же начал недвусмысленно намекать, что и ему пора чего-нибудь поклевать.

— Давай лопай, воин, — улыбнулась мне Алена, — коли добавки надо — говори, осталось еще.

— А ты, сестренка, можешь сразу добавлять, — ответил я. — Мне наверстать надо, а то сколько уж твоей каши не едал.

— Ешь давай, балагур, — прокряхтел на меня дед.

Мы позавтракали быстро, без особых разговоров. Желудок благодарно заурчал, я взял в руки чашку с горячим травяным настоем.

— Давай пей и на двор! — велел мне дед, выходя из хаты.

— И чего это он с этим гусем так возится? — Алена пожала плечами.

— Вот и мне интересно, — сказал я, поднимаясь. — Пойду погляжу.

Во дворе дед уже справился с пером. Гусь, ощипанный почти дочиста, лежал на широкой доске.

— Ну вот, явился наконец, — проворчал дед Игнат. — Вон в тот большой чугун воды набери.

— Сколько воды? — уточнил я, прикидывая в уме.

— Да почитай две трети, — решил дед. — Чтоб гуся целиком накрыло. И соли… В сарае мешочек на столе, я его загодя оставил.

Пока я таскал воду, дед ловко обжигал над небольшим костерком остатки мелкого пера, бормоча себе под нос:

— Все как положено. Сначала, Гриша, ощипать, потом опалить, чтоб ни один волосок не остался. Гусь-то праздничный, к Рождеству, не на простой обед, понимать надо. Теперь в хату к печи чугун тащи и соль сыпь туда.

Я пересыпал соль, размешал длинной деревянной ложкой.

— Запоминай, Гриня, — сказал Игнат Ерофеевич, глядя, как вода начинает мутнеть от соли. — Гусю полпуда соли не надобно. Хватит и фунта, чтоб, значится, рассол вышел крепкий.

— А сколько варить-то его в этом рассоле? — уточнил я.

— Не спеши, всему свое время, — дед ухмыльнулся. — Как закипит вода, тогда разу от огня подальше ставим. И пусть томится час с лишком. Полтора, если гусь толстый, как этот. Не для того варим, чтоб до мягкости разварить, а чтоб мясо соль взяло да жир правильно разошелся.

Когда рассол зашумел, дед кивнул на тушку:

— Ну, берись, — велел он. — Аккуратно опускай.

Гусь ушел в кипяток почти целиком, только кончик лапы торчал, но дед и его утопил деревянной лопатой. Через некоторое время по хате пополз запах вареной птицы. Я невольно сглотнул.

— Не заглатывайся, — хмыкнул дед. — До Рождества терпеть велено, вот тогда и будешь глотать. Сейчас пост, только понюхать и дозволяется.

Мы уселись рядом, следили, чтоб вода из чугуна не убежала.

Дед рассказывал:

— Еще отец мой говаривал: как первый снег всерьез ляжет, можно гуся к Рождеству готовить начинать. Живность к тому времени жир нагуляет. Отварили, провялили, закоптили — и стоит потом мясо две, а то и три недели. К Рождеству как раз самое то.

— И все это время не портится? — удивился я.

— А чего ему портиться, — отмахнулся Игнат Ерофеевич. — Соль, мороз да дым — ничего с ним не станется, коли с умом делать, Гриша.

Полтора часа тянулись долго. Дед выспрашивал меня о походе. Скрывать особо было нечего, поэтому я почти обо всем и рассказал. Он только хмыкал да вздыхал в некоторых местах.

Наконец дед снял чугун с огня. Дал немного остыть, потом мы вдвоем вытащили здоровенного гуся.

— Теперь снеси под навес, — распорядился он. — Там доски найдешь, я приготовил.

Пар от птицы валил столбом, жир блестел на коже.

— Теперь пусть ветром его обдует, — сказал Игнат Ерофеевич. — День–другой повисит, зайдет как надо. Потом коптить.

— А что за коптильня? У нас вроде такой не было, — удивился я.

— Ох, Гриня, Гриня! Видать, серьезно тебе холуи графские летом приложили по головушке. Как это не было — мы ведь в летней кухне коптили в печи, обгорело там все после горцев. Что не помнишь, как разбирали? Вон там стояла, — он махнул рукой в сторону. — Как уж до нее огонь тогда добрался, ума не приложу.

— Деда, а коптить-то где тогда станем?

— Дык я энто, с Трофимом соседом сговорился. Он каждый год такого же гуся готовит. А печка в стряпке у них большая, туда и три таких влезет. Так что дня через два снесешь к нему да поможешь, коли понадобится.