— Понял, деда.

— Все запомнил? — дед улыбнулся.

— Запомнил, — кивнул я. — Ощипать, опалить, отварить в соленой воде час–полтора, провялить, закоптить. И все это заранее, за пару седмиц до Рождества. Потом повесить и пускай своего часа ждет.

— Добре, внучек, — дед довольно хмыкнул. — Хоть чему-то тебя успел научить.

— Да ладно тебе, дедушка, — усмехнулся я. — Я у тебя и так всю науку с большим удовольствием перенимаю.

Мы оба засмеялись, и от этого смеха стало как-то особенно тепло.

— Ты мне вот что, — дед почесал подбородок, глядя на гуся. — До Рождества, Гриня, никуда не вздумай сматываться. А то знаю тебя, свербит небось уже где-то в заднем месте. Сиди дома. Тут дел хватит, хорош шарохаться. И без тебя дела сладят, понял ли?

— Да я, дед, и не собирался вроде, — пожал я плечами, и встретился с его суровым, вопросительным взглядом. — Да понял, понял! — поднял раскрытые ладони, успокаивая старика. — Разве что… думал было к празднику за подарками до Пятигорска съездить. Так, по мелочи.

— Нечего, — отрезал Игнат Ерофеевич. — И так всего понадарил уже. Коли неймется — в лавке станичной гостинцев каких прикупи девкам, и будет! А то уедешь — ищи-свищи тебя потом.

Я усмехнулся.

— Ладно, уговорил, — снова поднял руки. — Если чего совсем важного не случится — носа из станицы не высуну, обещаю, дед.

— Запомню, — прищурился дед. — Коли слово не сдержишь, спрошу по полной. На награды твои не посмотрю — выпорю… как есть выпорю! Так что сиди дома, по хозяйству помогай, больше толку будет.

Я только кивнул.

По правде сказать, после гор и вьюг никуда особо и не тянуло. Дома дел накопилось: вон, надо решать со льдом для ледника, глядишь, скоро можно будет его пилить, да таскать.

На следующий день морозец еще крепче выдался. Деревянные ступени крыльца скрипели под сапогами, изо рта пар шел, снег приятно похрустывал, скрипел даже. Так в горах было совсем недавно, ну и на севере, в прошлой жизни, когда в деревне жил.

Прикрыл глаза и вспомнил, как на лыжах за реку бегал на пару дней с ИЖ-27. В основном за зайцем тогда хаживал. Заимка у нас с соседом была на другом берегу Северной Двины. Бывало, и на лося ходили, ежели разрешение удавалось выправить. Вот там, в деревне и на заимке, снег под ногами скрипел так же, как сейчас.

А вот лыжи и здесь, думается, не помешали бы. Зима еще долго тянуться может, в охотку пробежаться, глядишь, и свежей убоины какой добыть случится. Надо подумать на этот счет. Ну и с буржуйкой постараться вопрос решить.

Дела по дому мы с Асланом раскидали быстро. Уже прикидывали с ним будущее житие-бытие. Ему ведь надо решить до свадьбы, как он дальше жить хочет в станице. Он же тума, смешанных кровей. Отец его горец, а мать похоже казачка из станицы. Хорошо бы еще родичей его найти по материнской линии. Авось признают, это бы помогло ему сильно. Ну и как примет Православную веру, на кругу сможет просить его в войско принять, тогда уже полноправным казаком станет. Да на казачке женится, а Аленка теперь после того, как дед её принял в род, именно таковой стала.

Но есть и вариант, конечно, ему не просится в войско, а иногородним в станице обитать. Промыслом каким заняться или тем же сельским хозяйством. Вон на обработке тех же садов работы будет много. Но зная Аслана, думается, что все-таки тот выберет путь воина. Правда, может статься, что столкнуться ему придется со своими бывшими единоверцами, но от этого уже никуда не уйти. Пусть своей головой думает, не маленький уже.

Звездочку я проведал, дал овса, почесал за ухом. Та довольно прикрыла глаза и тихо фыркнула. Надо для скотины хлев летом по уму перестроить, попросторнее сделать. Да про амбар не забыть, где хотел организовать переработку яблок. В общем, покумекать еще предстоит и, как водится, руки приложить. Но время пока есть. Все равно все эти дела начинать не раньше весны придется.

Тут я вспомнил взгляд атамана, которым он меня проводил, когда мы вернулись из похода. Видать, есть у него что мне поведать — нечего ждать приглашения, самому надо к Гавриле Трофимовичу заявиться.

К полудню я накинул на бешмет черкеску, поправил папаху, подтянул башлык и пошагал к станичному правлению. На поясе в этот раз были только кинжал да «Ремингтон». Солнышко светило ярко, снег поблескивал, добавляя настроения этому декабрьскому дню. На улице попадались знакомые: кто кивком, кто парой приветственных слов обмолвился со мной.

У правления было не особенно людно. У коновязи — пара казаков, на лавке — три хорошо утепленных старика, что-то живо обсуждали, дымя трубками. Я поднялся по ступенькам, стряхнул с сапог снег и отворил дверь.

Писарь Гудка, сидевший у окна, увидев меня, вскинул брови.

— К атаману, Григорий? — переспросил он, хотя и так все ясно было.

— Здорово дневали, Дмитрий Антонович, — ответил я. — Ага, к нему. Коли не занят.

— Занят-то он всегда, — буркнул писарь, но уголок губ дернулся. — Погоди тут малясь.

Дверь в кабинет атамана приоткрылась, оттуда донесся знакомый голос:

— Зови уж.

— Ступай, — кивнул Гудка.

Я вошел. Гаврила Трофимович сидел за столом, рядом с самоваром лежало несколько аккуратно сложенных бумаг.

— Здравия желаю, господин атаман, — я вытянулся, стянул папаху.

— Брось, Гриша, — махнул рукой Строев. — Не на плацу. Присаживайся. Чай будешь?

— Не откажусь, — признался я. — Кто ж от доброго чайку по такому морозцу откажется.

— Слыхал я про твои штуки с соколом возле аула, — сказал он, подавая мне стакан. — Полстаницы уж рассказывает, будто ты там орду горцев одной птицей остановил.

Я поперхнулся.

— Там, Гаврила Трофимович, больше случай, чем умысел, — замахал я руками. — Хан сам по себе, я только вовремя руку подставил. Да и не орда там была, так, отряд крепкий — сабель с три десятка.

— Ага, — усмехнулся атаман. — Случай, говоришь. Ладно. Это, если честно, меня меньше всего заботит. А вот вопросы от станичников будут, ты уж подумай, что им отвечать станешь. А то знаешь, как у нас бывает: на одном конце станицы про отряд сказывают, а на другом уже выйдет, что ты целый полк своим соколом развернул. Но сейчас есть дело поважнее.

Он потянулся к бумагам, выбрал одну, разгладил ладонью.

— Письмо из Пятигорска, — проговорил Строев. — От Андрея Павловича Афанасьева.

«Вот, значит, по какому поводу он мне тогда подмигивал.»

— О чем пишет? — спросил я.

— Сейчас сам поймешь, — атаман пододвинул лист ближе, но читать стал вслух. — Не все тут для твоих ушей, а основное перескажу.

Он пробежался взглядом по строкам, хмыкнул.

— Пишет, что следствие по тому делу, о котором вы с ним говорили, сдвинулось, — поднял на меня глаза поверх бумаги. — Помнишь ваш разговор про утечку? Про то, что кто-то приказы да маршруты наши горцам передает?

Я кивнул. Такое не забудешь.

— Так вот, — продолжил Строев, — один из подозреваемых офицеров уже под стражей. Подтвердилось, что через него сведения и уходили. Не один он, ясное дело, и ниточка дальше тянется. Отстранили от службы, ждут указаний сверху.

Я выдохнул.

— Значит, все-таки правы мы тогда с Афанасьевым оказались? — вырвалось.

— Так выходит, — коротко подтвердил атаман. — Андрей Павлович прямо пишет: «Подозрения наши подтвердились». Но, — он перевернул лист, — дело на этом не кончилось. Уж больно в высоких кабинетах недруги те сидят, и добраться до них непросто. Думаю, и у Афанасьева руки коротки, если только покровитель его из столицы что не решит.

— А он… про Лагутина что-нибудь пишет? — тихо спросил я.

Строев задержал взгляд на строчке, кивнул.

— Пишет, что жив, — сказал он. — Жив, но положение у него несладкое. Ищут его, видать. Он же у этого Рубанского секретов немало вызнал. А ходу делу тому не дают никак, все еще в розыске ваш Лагутин. На благо, пишет, уже на поправку идет, глядишь, к лету очухается.

— Так, может, его к нам, в станицу? — ляпнул я.