— Ой, Гриша, тебе вечно неймется. Проблем тебе мало? — фыркнул атаман. — Коли нужда будет, Андрей Павлович чай не дурак, сообразит и сюда его отправит. А пока он, думается мне, в Пятигорске сил набирается. По всему видать, дорога летом ему в Санкт-Петербург предстоит. Свидетель он, как я понял, важный. В общем, на этот счет дергаться не велено, вот и сиди, — Строев поправил усы.

— Вот еще какое дело, Гриша, — продолжил он. — После Рождества Христова Андрей Павлович просит тебя прибыть в Пятигорск. Не знаю уж, для какой нужды, но пятого января просил быть. Встреча на том же месте.

Я молча кивнул и вздохнул, задумался:

«Никак большое начальство не угомонится. Что штабс-капитану теперь в голову взбрело? Может, в тех бумагах, что от Жирновского я добыл, такое нашлось, к чему и я боком отношусь. Но это уже только в январе ясно станет».

— Не дергайся ты так, — будто мои мысли прочитал атаман. — До Рождества тебя никто не тронет. Делами своими занимайся, по хозяйству там. А из станицы лучше носа не высовывай.

— И не собирался, — усмехнулся я. — И деду своему про это сказывал. Коли слово нарушу, так он выпороть обещал.

— Игнат Ерофеевич может, — хохотнул атаман. — Рука у старика еще крепкая!

— С этим ясно, Гаврила Трофимович, — сказал я. — А что по грузу, который доставить смогли?

— Это да, — кивнул Строев. — Добрые винтовки вы привезли, и припасу к ним в достатке. Надо по уму все оформить, но думаю, в станице нашей их оставить удастся. А начальству все равно сообщать положено, как ни крути. Крепко бы наших казаков усилили тремя десятками таких новых аглицких винтовок. Думаю, всех пластунов ими вооружить, да еще останется, там уже решим. Дальность боя у них не чета нашим ружьям, да и скорострельность куда лучше штуцеров будет, — атаман сделал глоток из чашки, от которой шел пар.

— И еще, — продолжил он, — насчет денег, что ты на нужды станицы даровал. Решаем пока. Но, думается, как снег сойдет — начнем работы по твоей задумке. Я со старейшинами уже поговорил, все поддерживают. Так что, глядишь, за лето что-то и успеем сладить.

Это и правда были отличные новости. Значит, не зря я тогда своей шкурой рисковал в горах.

— Ладно, Гришка, — подвел итог атаман. — Вроде все тебе поведал. Так что гуляй праздники и потихоньку готовься в Пятигорск скататься.

— Добре, Гаврила Трофимович.

— Ступай, казак!

Я вышел на крыльцо правления и выдохнул большой клуб пара. Благо хоть Рождество дадут дома, с родными встретить. А что там снова Афанасьев задумал — это только ему ведомо, время покажет. Раз уж Андрей Павлович меня дергает, значит, дело непростое. Поживем — увидим.

Время текло своим чередом. Я снова взялся за тренировки: бегали с Пронькой по снегу, наматывали по нескольку верст с утра в окрестностях станицы. Вчера и позавчера был у Турова. Семен Феофанович хоть и жил на выселках, но новости к нему доходили исправно, да и сам он частенько в станице появлялся. Потому расспрос по поводу моих приключений устроил знатный. И сильно удивило, что в этот раз он на меня особенно-то и не ругался за пропуски. Видать, и так понял, что к чему.

Я сначала после ранения в руку отходил, а потом этот поход. В итоге перерыв между занятиями у мастера вышел знатный. Помнится, в прошлый раз, когда я с опозданием явился, он крепко меня отчитал. А тут, гляди, спокойно встретил, чаем напоил. Гонял, конечно, до седьмого поту, но в этом как раз и задумка была.

До мастера обоерукого боя мне еще как до Пекина раком, но кое-какие упражнения уже даются. Особливо если родовыми шашками работать. Вот тут до сих пор ума не приложу почему, но разница ощутимая чувствуется. Будто подменяют меня в этот момент: и скорость другая, и концентрация выше, и движения более выверенные.

Семен Феофанович это давно подметил, потому сейчас грамотно время тренировки распределяет. Где деревянной палкой помахать заставит, где учебными шашками, а под конец занятия всегда велит свои, родовые, в руки брать.

— Ты, Григорий, береги эти клинки, — сказал он мне вчера. — Это не только твое оружие, оно от пращуров тебе досталось. И тебе надобно их потомкам своим передать. Сила в них большая скрыта, помни это.

— Чувствую, Семен Феофанович, — признался я. — А в чем сила, пока никак понять не могу. Да и в бою, признаться, пользоваться ими особо не приходилось.

— Всему свое время, Гриша, — отозвался мастер. — Владеть ими ты обязан уметь, а уж насколько хорошо мастерство освоишь — только от тебя зависит. Тебе потом еще своих детей учить предстоит, так что на ус мотай да не отлынивай. А что пока в бою не пригодились — так тому только радоваться надо. Сейчас бой все больше на дальнюю дистанцию ведется. Но помяни мое слово: службу они тебе еще добрую сослужат, коли к белому оружию уважение будешь проявлять, а особенно к родовому.

Эти слова мастера засели у меня в голове. Всю дорогу с выселков до станицы я опять размышлял о своем невероятном перемещении в это дивное время. Мой это мир или какой-то параллельный — до сих пор не ясно. По всему выходит, шашка, которую мне старик перед смертью в XXI веке передал, и та, что от деда Игната досталась, — одна и та же и есть, только как бы из разного времени.

Как такое возможно — ума не приложу. Остается одно: жить по совести, а время само все по местам расставит. Куда мне торопиться — мне же всего тринадцать.

Сегодня уже 15 декабря. 19-го будет Николин день, а 25-го — Рождество Христово. А там и до празднования Нового года недалеко. Его в этом времени как в моем прошлом так конечно не отмечают, но все-таки кое-какие традиции имеются. В общем, праздничная пора все ближе и ближе.

Гуся нашего мы с Пронькой как раз вчера довели до ума, закоптили в печке на их летней кухне, стряпке, как называет ее дед. И правда просто, но добротно Трофим у себя во дворе все устроил. Надо бы и свою со временем сделать — да, может, и поинтереснее что придумать.

Пока мы с другом возились, от печи тянуло жаром и таким ароматом, что слюнки текли, глядя на гуся, которому еще только предстояло отправиться в дым. Если бы не пост, то, поди, не сдержался бы кто-нибудь. Трофим с дедом, глядя на нас, только хохотали да судачили, какой дым лучше — от ольхи, вишни или яблони.

— Вишню добавим, — решил в итоге Игнат Ерофеевич. — Гусю пойдет. Чтоб не просто копоть, а праздничный аромат, значится имелся.

Две тушки подвесили, дверцу закрыли, щели притерли. Пронька все косился то на деда, то на батю, будто ждал, что они сейчас дверцу распахнут и скажут: «Ну все, готово, ешь, хлопец!».

— Не балуй, Пронька, — ткнул я его локтем. — До самого Рождества нам только смотреть да нюхать эту красоту дозволено.

— Угу, — кисло протянул он. — Будем глазами хлопать.

Так и сладили вчерашнее дело, управившись за несколько часов. Аленка тоже помаленьку что-то к праздничному столу готовить начинала, но в основном, когда нас в хате не было — старалась лишний раз не дразнить, денег на закупки я ей выдал, и она сама в лавку ходила.

Я же сегодня намерился решить вопрос с гостинцами. После утренней каши с кружкой чая да куском свежеиспеченного хлеба отозвал Аслана в сторону.

— Джигит, ты ведь, как-никак, веру православную принять собираешься, верно?

— Так решено уже, Гриша, — ответил он. — Я свое слово сказал. Как батюшка соизволение даст, так сразу и крещусь.

— Во-от, — поднял я указательный палец вверх. — А Рождество Христово у нас почитай самый главный праздник в году. И подарки, то есть гостинцы, родным да близким дарить положено. Вон, невесте своей да Машеньке хорошо бы чего-то подарить, хоть небольшое, но внимание приятно всем.

— Да… — вздохнул Аслан. — А то, Гриша, я не ведаю. Да гол как сокол, сам знаешь. И так у вас на всем готовом живу, одежду и ту ты мне покупал.

— Да не кручинься, Аслан, я ж не попрекнуть тебя хотел, — махнул я рукой. — Ты всегда ко мне, как к другу обратиться можешь. Неужто я не помогу? Для меня это мелочи, а для жизни твоей семейной — вещи важные, понимаешь?