Дед оставил пергамент на столе, глянул на сундук. Я понял его без слов, открыл крышку и принялся рассказывать, что мы там нашли, да свои догадки насчет записей.

Все находки разложили на столе и каждую внимательно рассмотрели.

— Так, — медленно сказал дед. — По уму, конечно, сейчас бы к атаману идти. Да только праздник на носу. Не дело нам, станичникам, в сочельник золотом, что уже былью поросло, глаза застить.

— Верно, — кивнул Трофим. — Народ, ежели узнает, болтать начнет, не успокоится.

— Потому и предлагаю, — продолжил дед, — сундук этот придержать. Лежал более ста лет — еще пару деньков полежит.

А сразу после Рождества мы Гавриле Трофимычу все покажем и вместе решим.

— Добре, — вздохнул я. — Мне, признаться, так даже спокойнее. Станичники гулять скоро начнут, и не хотелось бы, чтобы в гуляниях тема находки главной стала.

— Я тогда тоже молчать стану, — выдал Пронька.

— Добре, — усмехнулся дед. — А ты, Трофим, жинке своей скажи, чтоб помалкивала, коли уже чего услыхала, понял ли?

— Скажу, — кивнул сосед.

Бурсаки отправились к себе, а сундук мы убрали под мою кровать.

День зимнего солнцестояния уже миновал, но солнце все равно уходило рано. Правда, каждый день оно чуть раньше встает и позже садится — день прибывает, медленно, но верно дело движется к весне.

Мы сели вечерять. Стол хоть и постный, но глаза радовались. Поели молча, потом разговор сам собой вернулся к сундуку — случай все-таки не рядовой, а новостей не так уж и много.

— Деда, — начал я, — как думаешь, чья это казна могла быть? В те годы тут что было?

— Станицы нашей еще не было, — старик задумался. — Тогда тут, по рассказам моего деда, только сторожевые казачьи станы да острожки стояли.

Кизлярскую, Моздокскую, Кубано-Черноморскую линии вместе объединили меньше ста лет назад. Раньше ведь как: кордонная линия по Кубани, Малке да Тереку проходила.

Казачьи поселения были, но не объединены под одним начальством, как сейчас. А появляться они в этих краях стали, почитай, двести-триста лет назад.

Кто схрон этот зарыл — думается мне, никогда и не узнаем. По бумаге этой мы разве что год понять можем, ну а книга, вишь, вся ссохлась. Прочитать хочется, да можно и повредить, так ничего и не поняв, — вздохнул дед.

— Не спеши, внучек, — добавил он. — Коли тайну эту узнать суждено, никуда она от тебя не укроется.

Он отпил чаю.

— Лета 7208… — продолжил он. — Это конец семнадцатого века выходит.

Тогда Петр еще только с турком да шведом воевать собирался, а здесь казаки по Тереку дозоры держали. Горцы набегами ходили: кумык, чечен. Не простая жизнь тогда была у нашего брата.

— То есть сундук этот, — осторожно уточнил Аслан, — могли те сторожевые тут закопать?

— Могли, — кивнул дед. — Или коли тревога была — спрятали, да вернуться не смогли.

Болезнь ли, в бою перевелись ли… все могло случиться. Земля наша таких историй много хранит, коли копнуть.

Он задумался.

— Дед мой, — добавил он, — сказывал, что прежде, чем нашу станицу ставить, здесь маленький острожек был. Его в один из набегов разворотили да пожгли.

Может, наш схрон как раз с тех времен остался. По надписи выходит — казна, а значит обществу принадлежало.

— Значит, — сказал я, — по совести оно станичное выходит. Только станицы тогда не было…

— Зато казаки были, — отрезал дед. — А казаки, где бы ни жили, все равно родня нам.

Вот потому я и говорю: не будем сейчас руками махать. Рождество встретим, а там уж с атаманом решим, как память о тех служилых почтить.

Икону их Георгия в нашей церкви повесим.

— Хорошо, деда, — кивнул я.

Поели, убрали посуду. Аленка с Машкой к печи перебрались — тесто месить, чтоб к утру подошло.

Мы с дедом и Асланом вышли во двор — воздухом подышать да на небо глянуть. Оно сегодня было чистое — звезды, будто золотые монетки, по полотну разбросали.

Постояли, каждый о своем подумал.

— Ладно, — вздохнул дед. — Пора в хату…

Он не успел договорить.

С улицы, от ворот, донесся шорох и скрип снега, а за ним уверенный стук в ворота.

Машка, будто что-то почувствовав, выскочила на крыльцо и зашептала:

— Гриша! Это, наверное, они…

— Открывай, — шепотом сказала Машка. — Это, наверное, они…

И тут же сама пулей к калитке рванула, сломя голову. Да так, что запнулась на середине дорожки, и ее пришлось из снега вытаскивать да отряхивать. Аслан, Аленка и дед, стоявшие на крыльце, от такой картины расхохотались.

Я выглянул следом.

За воротами стояла группа детей и подростков — от восьми до четырнадцати лет, в шапках набекрень, одетые кто во что горазд.

Один — в вывернутом мехом кверху тулупчике, рога из веток к мохнатой шапке бечевкой примотаны, на шее веревка, которую малец помладше держит — видать, это «коза».

Другой, с вымазанным сажей лицом и в старой дырявой бурке, «черта» изображает.

Третий, похоже, был «медведем» — какими-то шкурами замотан, неуклюже ноги-лапы свои переставляет, руки по-медвежьи держит да рычит во все стороны.

— Коляда, коляда! — гуртом завели они, едва я открыл. — Подавай нам пирога!

Сзади мелькнула знакомая физиономия Проньки. Он пристроился «атаманом» этой ватаги.

— Так, — сказал я, делая вид, что страшно серьезен. — А верное слово скажете? А то вдруг вы не настоящие колядники, а засланные врагами в станицу нашу, секреты выведывать пришли?

— Коляда!.. — на секунду растерялись они, но Пронька выкрутился:

— Мы не шпиены, мы честные певцы! Христа славим, тайн нам ваших не надобно!

— Пойте уж, — махнул рукой дед. — Пока рога не отморозили да медведю… уши!

Запели кто в лес, кто по дрова, но было весело, особенно Машке, которая аж подпрыгивала от удовольствия. Аленка за ее спиной улыбалась, поправляя девчонке платок.

Когда допели очередную колядку, я хлопнул в ладони:

— Любо, братцы, — сказал. — И голос у вас на загляденье, и коза первая на станице. А коли так… Алена, неси угощение для гостей, а то негоже колядникам в сочельник с пустым брюхом по станице балагурить.

— Бегу, — кивнула она и юркнула в хату.

Машка, стоя рядом со своей «козой», будто невзначай трогала ее за одежду — проверяла, настоящая ли.

— Я ж говорила, козочка, — шептала она. — У нас и пироги, и угощения разные имеются!

— Добре, — хмыкнул Пронька, поправляя козе рога.

Аленка вынесла большое деревянное блюдо-поднос. На нем лежали три пряника, что Пелагея испекла, орехи, горсть сушеной кураги да пара наливных моченых яблок.

— Угощения примите, колядники, — пригласил я.

— Вот это я понимаю, — довольно сказал Пронька и, не шибко стесняясь, стал складывать все угощение в один мешок, который затем за спину перекинул.

Машка, увидев пряники, которые до этого от нее держали подальше, рот раскрыла. Видать, и самой захотелось. Я не стал ее дразнить — достал из кармана пряничек в виде звезды, на такой случай припасенный, и девочке протянул.

— Благодарствую, Гриша! — запрыгала она волчком возле меня.

— Чего стоим, колядники? — громко продекламировал Проня. — Пора и в дорогу! Хорошего — помаленьку!

— Спаси Христос, благодарствуем, хозяева, за угощения! — хором проговорили они и вместе затянули:

Хозяину дома, доброму казаку,

Чтоб скотина паслась на сочном лугу,

Чтоб хлеба родили нивы до небес,

Чтоб сторожем верным был в доме пес,

Чтоб враг лукавый сюда дороги не нашел,

А кто с дурной думкой — тот мимо прошел!

— Любо! Ступайте с Богом! — перекрестил дед колядников. — Идите, робята, дальше, станичников радуйте. Бог вам в помощь!

— С Рождеством грядущим! — хором крикнули колядники и гурьбой повалили к воротам.

«Коза» на бегу чуть рогами за косяк не зацепилась, от чего «медведь», и без того неуклюжий в своем наряде, запнулся и навалился на нее. В итоге оба ряженых оказались в сугробе.