— Что там? — не выдержал Пронька сверху.

— А то, — отозвался я. — Сундук тут, братцы.

— Любо… сокровища… — протянул Пронька в предвкушении.

— Давай раньше времени не радуйся, — хохотнул Аслан.

Я ладонью смахнул землю с крышки. Сундук был небольшой, окованный железными полосами.

— Пронька, спускайся. Тут дурная сила твоя требуется.

— Чаво это «дурная»? — для вида насупился друг, но уже соскальзывал в яму.

Мы с ним вытащили сундук из ниши и вдвоем начали поднимать. Проня выше, вот он и подавал его Аслану.

Я еще раз огляделся — больше ничего интересного не заметил и по веревке выбрался наверх, за мной и Проня.

Втроем уставились на находку. Замок на сундуке был такой ржавый, что казался прикипевшим к железным полосам. Доски кое-где уже крошились, сама обивка покрылась рыжей коркой.

— Откроем? — прошептал Пронька.

— А мы, что, зря тут копались? — хмыкнул я. — Открывать сейчас станем, конечно, только аккуратнее надо.

Я уложил сундук на бок, прижал ногой и пару раз ударил обухом топора по дужке замка. Железо сперва только звякало, но потом сдалось — дужка треснула.

Загнав топор под крышку, удалось ее приподнять — полосы так проржавели, что почти срослись.

В нос ударил запах старого дерева и ржавого железа. Все внутри было в многолетней пыли.

Первое, что бросилось в глаза, — монеты, видимо просыпавшиеся из истлевшего мешочка. Это были мелкие серебряные «чешуйки» с отчеканенным кривоватым профилем, да более крупные — тоже серебро, и золотые разглядел. Я отложил их в сторону — потом рассмотрим внимательнее.

— Да ну его… — выдохнул Аслан. — Это ж сколько тут лет лежит?

— Судя по виду, — пробормотал я, — сотню точно, а то и больше.

Рядом с монетами лежал кремневый пистоль. Ствол в рыжих пятнах, дерево потемнело, но форма узнаваемая, и даже клеймо какое-то видно.

Чуть в стороне — нож с широким, чуть загнутым лезвием, что-то среднее между нашим тесаком и восточным клинком. Рукоять обмотана потемневшей кожей, на металлической головке — едва заметные завитки, как на старых кавказских ножах.

На самом дне лежала небольшая икона в потемневшем окладе, завернутая в грубую, осыпающуюся холстину. Лик почти стерся, но по силуэту коня и копья я узнал Георгия Победоносца.

Рядом с ней — что-то вроде деревянной шкатулки. Крышка отвалилась сразу, как я ее взял.

Внутри лежал какой-то старый пергамент. Он прямо крошился под руками. Я развернул его максимально аккуратно. Чернила почти исчезли, но кое-где строки еще можно было разобрать.

Сначала удалось прочесть: «Лета 7208…» — дальше клякса.

Ниже сложилась фраза: «…казна сторожевой… при реке Тере…»

Еще ниже, уже обрывками: «…на сохранение…» и цифры — «20… сребр… 5 червонцев з…», да размазанная подпись: «сотни…» — и дальше каша.

— Это же какой год выходит? — вытаращил глаза Пронька. — Коли сейчас 1860?

— Проня, — вздохнул я, — 1860 год от Рождества Христова. А до 1 января 1700 года на Руси лета считали от сотворения мира.

— Тебе-то откуда ведомо? — удивился он.

— Да какая разница, откуда, — отмахнулся я и прикинул.

«Если 7208 лет по старому счету, а отнимать нужно 5509… выходит 1699».

— Проня, 7208 год от сотворения мира в звездном храме — это 1699-й от Рождества Христова. Получается, сундучок этот в земле без малого сто шестьдесят один год пролежал.

— Ничего себе… — протянул Пронька. Аслан тоже глаза выпучил.

— Вот тебе и себе, — сказал я.

— Это что ж получается, — уважительно протянул Аслан, — казачья казна, выходит?

— Выходит, что так, — кивнул я. — Только казна эта не наша, а тех, кто до нас тут службу нес. Поэтому сперва деду Игнату покажем — посмотрим, что старик скажет, а там решим.

Я еще раз окинул взглядом содержимое сундука. Помимо монет, пистоля, ножа, иконы и пергамента в углу лежала какая-то книга в кожаном переплете да пара круглых потемневших свинцовых пуль.

— Все, сворачиваемся, — решил я. — Остальное дома, при свете, глянем.

Пергамент аккуратно сложил, сделал вид, что сунул за пазуху, — на деле убрал в свой сундук-хранилище. Он хрупкий, так надежнее.

Монеты, нож, пистоль оставили внутри сундука, крышку прикрыли.

Поставили находку на санки и сверху одну елочку прихватили веревкой. Оставшиеся две легли на вторые сани.

— Слушай, Гриш… — понятное дело, первым не выдержал Пронька, когда мы волокли сани обратно. — А что мы с этим… ну… с сокровищами делать станем?

— Сначала старших спросим, — улыбнулся я. — А там решим. Если добро дадут — поделим. Все-таки, похоже, это не варнакам каким принадлежал схрон, а служилым людям. Может, и казакам.

— Думаешь? — насторожился он.

— А почему нет? Торопиться не станем — все решится. Икону, думаю, отнесем отцу Василию, будет церкви нашей на Рождество подарок.

— А монеты? — сразу, конечно, к главному.

— Да что ты заладил — монеты, монеты… — я чуть помолчал. — Разберемся. Сначала пусть дед да атаман слово скажут, а там и решим.

— А если скажут, что станичное? — не унимался он.

— Ну, все забрать точно не должны, — пожал я плечами, — но часть могут и в казну прибрать. Если на дело доброе, то все по укладу выходит.

Аслан шел рядом и улыбался, слушая наш диалог. Пронька парень простой, но как сокровища увидел — зуд начался. Забавно за этим наблюдать. Вот думается, именно такие товарищи первыми неслись в любую погоду, когда начиналась золотая лихорадка. В Сибири у нас и сейчас моют не мало, а в Америке, если правильно помню она только начинается.

Он какое-то время молчал, потом нахмурился и выдал:

— Добре, — сказал. — Икона — в церковь, это дело богоугодное. Ну а насчет остального… посмотрим, что дед Игнат и атаман решат.

Станица уже виднелась впереди, из многочисленных труб тянулся дымок.

Сначала мы с елками разобрались. Аслана я попросил на санках отвезти елочку Колотовым. Свою же сразу занесли в дом и поставили в какую-то колоду, что дед неведомо откуда выволок.

В хате сразу запахло хвоей, и Машка, довольная, стала вместе с Аленкой украшать ее яблоками да орехами, привязывая их на бечевки.

— Во как… а мне нравится, любо! — Сказал дед, глядя, как у них ладно выходит. — Батя твой Матвей, царствие небесное, в Ставрополе украшенную елку увидел два года назад, да и нам в хате поставил.

Я поначалу не понимал, зачем. Слыхать-то слыхал, что в городах ставят, да у нас в станице не особо принято было. А потом поглядел — и правда глаз радуется.

— Да, деда, а запах какой! — поддержал я.

— Вот считай, Гриша, — вздохнул старик, — что елочкой этой мы и батюшку, и матушку, и Варю с Оленькой вспоминаем. Больно они нарядную елочку на Рождество любили.

Ком к горлу подкатил, когда понял, что для деда эта елка прежде всего память о недавно потерянных близких.

Я подошел и хлопнул старика по спине.

— Спасибо, деда. Все правильно ты говоришь.

— А это что вы приволокли эдакое? — спросил он, обратив внимание на сундук, который мы с Асланом без лишних комментариев поставили у стенки.

— Деда, — улыбнулся я, — а это дело интересное. Представь: когда елочку рубили, наш Пронька под землю провалился. Мы, значит, смотреть стали, что за яма такая.

И вышло, что это не просто яма али овражек какой, а кем-то давным-давно вырытый схрон. Вот, гляди.

С этими словами я достал пергамент из-за пазухи (на самом деле — из своего сундука-хранилища) и аккуратно развернул его на столе.

Старик подошел, прищурился, попытался разобрать надписи.

В дверь кто-то постучал и сразу стал отворять. Вошел Пронька, а за ним его батя, Трофим.

— О, скорые вы, Бурсаки, — хмыкнул дед. — Хоть одежу скиньте, а то снег с вас во все стороны летит.

— А как тут не спешить, Игнат Ерофеевич, — развел руками Трофим. — Сочельник, а мой примчался, аж язык на плече. Гутарит: «Казну старую нашли!» — вот я и поспешил узнать, правда ли.

Мы с Асланом переглянулись, я только плечами пожал, а он улыбнулся.