Все дружно рассмеялись, особенно Машка радовалась, жуя пряник.

Долго еще по станице раздавались песни и заливистый смех то с одного, то с другого конца — молодежь не спешила расходиться, да и угощений по дворам хватало.

К ночи подморозило, звезды на небе горели особенно ярко. Мы с дедом вышли на минутку — подышать да просто на небо такое полюбоваться перед сном. Аслан, поплотнее натянув папаху, стоял рядом.

— Вон, гляди, — дед кивнул на небо. — Видишь, Гриня, высоко там, прямо над хребтом? Три звезды в ряд выстроились, а сбоку четвертая?

— Вижу, — сказал я.

— Так вот, — почесал он в затылке, — дед мой сказывал: ежели в сочельник эту россыпь ясно увидишь, то год ждет непростой. На ус мотай и легкой дороги не жди — испытаний на головы наши еще с достатком хватит.

— Ну а когда просто было, деда? — пожал я плечами. — Может, тебе по молодости вольготно жилось, али пращурам нашим на этой земле что-то просто так давалось? Не думаю. Мне, если честно, тоже не верится, что покоя ждать стоит. Но и печалиться о том незачем. Просто будем жить, радоваться тому простому, что имеем. По совести, по правде, по укладу, что предками нашими заведен.

— Добрые слова, Гриша, верно, гутаришь, — улыбнулся дед. — Матвей бы тобой гордился, — вздохнул он.

Я посмотрел на ту россыпь еще раз, прокрутив в голове дедовы слова.

— Пойдем спать, хлопцы, — скомандовал старик, и мы следом за ним отправились на боковую.

Сон был крепкий, без сновидений. А разбудил меня колокольный звон — сперва тихий, будто издалека, потом все громче, настойчивее.

Я перевернулся на спину, прислушался и стал подниматься. Колокол на станичной церкви ни с чем не спутаешь.

У домочадцев настроение с утра было приподнятое. Аленка доставала из печи кутью, дед надевал ту же справу, что и на крещение Аслана.

Наступило Рождество: хоть праздник сегодня, а до службы — никакого разговенья. Поэтому утренний стол накрыли просто: глиняная миска с кутьей, постные пирожки, хлеб, кувшин узвара.

Аленка, сняв платок, переставила кутью к красному углу, под иконы. Дед встал, перекрестился и начал:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Царствие Твоё есть и Сила, и Слава во веки веков. Благодарим Тя в сей рождественский день за мир и покой, за Рождение Спасителя. Храни род наш, станицу нашу и даруй нам, Господи, силы и мудрости. Аминь.

Мы все перекрестились и расселись к столу. Рядом с миской лежала лишняя серебряная ложка — для тех, кого с нами уже нет. Каждый по очереди взял по ложке кутьи — пшеница, изюм, мед, сладко-тягучая.

— Добре, — сказал дед. — Снедайте понемногу да собирайтесь на службу.

Я натянул рубаху, бешмет, черкеску. На поясе — один кинжал. Аслан тоже надел новую справу, что ему еще на крещение готовили.

— Ну что, Сашка-Аслан, — подмигнул я. — Первое Рождество твое.

Он только по-доброму улыбнулся в ответ, и мы всей семьей поспешили из дому.

Возле церкви было людно.

Казаки в парадных черкесках, у кого имелись — с орденами и медалями на груди; бабы в лучших платках, девки в цветных юбках. Станичники выглядели на диво празднично.

Отец Василий службу вел торжественно. Голос у него и так добрый, а сегодня словно еще крепче стал.

— Христос рождается!

— Славим Его! — в ответ разом откликнулись станичники.

Я стоял сбоку, ближе к стене. Глянул на Аслана — тот внимательно разглядывал иконы, губами шептал недавно выученную молитву и крестился.

После службы народ не спешил расходиться. Казаки прикладывались ко кресту, свечи ставили.

— Христос родился! — громко сказал дед, выйдя из храма и перекрестившись.

— Славим Его! — ответили со всех сторон.

Едва мы отошли от церкви шагов на двадцать, как из переулка показались первые христославы — с большой звездой на палке, обтянутой бумагой, раскрашенной ярко.

Впереди — казачонок лет пятнадцати. Звезда над его головой вращалась, переливаясь в лучах зимнего солнца.

Христославы стали полукругом и складно пропели еще одну песню — о Вифлееме, о Спасителе.

Маша подошла и угостила их напеченными с утра пирожками.

— Спаси Христос, девица, — ответил ей казачонок. — Пусть и в вашем доме будет радость, и в новом году стороной его беда обходит.

Они двинулись дальше по улице, и еще долго слышалось: «Христос родился… Славим Его…»

Дальше, по обычаю, носили кутью. Аленка заранее горшочки заготовила. Деда отпустили домой, а сами пошли по знакомым. Зашли к Пелагее Колотовой, угостили кутьей, да пряниками и леденцами ее детвору.

Проведали семью Савелия. Федька, уже оправившийся от недавней хвори, радостный выбежал навстречу, Машка подала ему пряник первым, а я торжественно вручил леденец на палочке.

Заглянули к одинокому казаку Михеичу, которому руку срубило лет десять назад.

К Гавриле Трофимовичу, ну и, конечно, к моему боевому товарищу и наставнику Якову Березину.

Раньше в его доме бывать не доводилось — знал только, что у него жена Анфиса, две дочери да сын малой. Вот и познакомились по-людски, да и пригласили их к нам на гуся, а то Яков поминал помнится.

До дома добрались ближе к полудню. Аленка принялась за стол — сегодня, похоже, знатный пир намечался. Пост все-таки закончился.

Аслан принес из ледника большую миску с холодцом, который Аленка по моей просьбе наварила.

Помнится, когда я от ранения отходил и как болезный его ел, близкие только слюнки глотали — пост был. А теперь хватит всем. К нему — хрен и чеснок в мисочках.

— Аслан, еще узвар принеси да на стол поставь, — попросила Аленка.

Гусь копченый дошел, по словам деда, «до нужной кондиции» и занимал центральное место на столе. Золотистый, уже порезанный на крупные ломти, притягивал взгляд. Аленка испекла три круглика с мясом. Не обошлось и без кутьи.

Кувшины с узваром, в котором плавали сушеные груши да сливы, мед на блюдечке, хлеб праздничный, в форме конверта — «сгибушек Спасителя».

Стол вышел такой, что дед, улыбаясь, проворчал:

— Ну, слава Богу. Теперь можно и разговеться — все как у людей.

Аленка добавила миски с соленьями: огурцы, квашеная капуста с морковью, черемша.

— Самое время, — сказал я. — Подарками одарить. Дедушка, Алена, Маша, — вам тоже гостинцы к Новому году приготовлены.

Я достал кисет с табаком.

— Деда, это тебе. Табачок духмяный, с Рождеством Христовым!

Дедушка взял кисет, вдохнул запах, довольно хмыкнул.

— Спаси Христос, Гришка, — улыбнулся он. — Старика не забыл.

— Аленка, — я открыл аккуратную коробочку с иголками. — Это тебе. Немецкие. Говорят, по полотну идут, как по маслу. Такой мастерице без хороших иголок никуда.

— Ой… — только и сказала она. — Да ты что, Гриш… Они же… больно дорогие.

Аслан тут же подхватил:

— А это от меня, — протянул сверток поменьше.

Она развязала — внутри блестящие яркие шелковые и шерстяные нитки. В руки взяла, разве что на зуб не попробовала.

— Благодарствую, — тихо вздохнула, немного стесняясь, перекрестилась и убрала подарки подальше от любопытной Машки.

Я достал очелье. Машка как раз крутилась рядом, нетерпеливо выжидая.

Протянул ей бархатную ленту с бисерным узором.

— Это… мне? — прошептала она.

— А кому ж еще, — улыбнулся я. — Будешь настоящей казачкой в таком очелье.

Аслан не остался в стороне:

— А от меня, Машенька, тебе башмачки, — развернул тряпицу и достал аккуратную детскую обувку.

У девчонки глаза заблестели.

— Благодарствую! — она по очереди обняла нас обоих. — Я всем-всем покажу!

— Вот летом и будешь башмачки свои выгуливать, нынче холодно, — строго сказал дед девчонке, которая, радостная, уже подпрыгивала с подарками в руках.