— Держи край! — орал Артемий кому-то в полутьме. — Не стой, как истукан!

В какой-то момент порыв был такой силы, что казалось, сейчас всю эту конструкцию унесет в ущелье. Но, слава Господу, пронесло. Кое-как подперли стойки, закрепили стропы, и наконец вторая палатка встала.

Все мигом разошлись по двум только что возведенным укрытиям. Перед тем как залезть в свою, я увидел, как Урестов раздает команды. Непогода непогодой, а бдительность никто не отменял — как-никак на вражьей территории. По всему видать, он оставил пару казаков наблюдать снаружи. При такой погоде менять их надо каждые пятнадцать — двадцать минут.

В палатке со мной оказались Яков, здоровяк Артемий и Мирон Зубов. Поначалу было холодно, но хотя бы от шквального ветра мы были защищены — и на том спасибо. Вскоре мы вчетвером надышали, стало получше. Керосиновая лампа, которую я сразу запалил, давала немного света и совсем чуть-чуть тепла, но и то было в радость.

Я огляделся по сторонам и вздохнул:

«Вот был бы тут нормальный обогрев. Ведь думал же заранее, да все никак не сподобился — теперь хлебай. Ладно, выберемся в станицу, надо будет заняться, а не оттягивать», — проворчал я про себя.

— Чего, Гришка, нос повесил? — спросил меня Мирон.

— Да вот думаю, братцы, печурки малой не хватает, — не выдержал я вслух.

— Опять чего удумал? — Яков приподнял бровь. — Ну давай, выкладывай.

— Да я, Яков Михалыч, все думаю, что надо на такие случаи, как сейчас, печурку разборную иметь, железную, — сказал я. — Вот так бы мигом собрали ее, запалили — и палатку сразу прогрели. Для похода в зимнее время, по ранней весне и поздней осенью — милое дело, скажу я тебе.

— Ой, чудишь, Гриня, — махнул рукой Яков.

— А зря отмахиваешься, — заступился за меня Артемий. — Любо-дорого сейчас бы в тепле сидеть, а не зад морозить.

— Ну, может, и так, — усмехнулся пластун. — Вот как сварганишь такую — тогда видно будет. Только думается, это тебе в Пятигорск ехать придется. Наш кузнец в станице с такой работой не справится, да и не возьмется, поди.

— Может, и не возьмется, — вздохнул я. — Тогда в Пятигорске поищем. Есть там у меня один армянин на примете, тот справится, думаю. Не такая уж и мудреная задача.

— Ты сначала до станицы доберись да нос себе не отморозь, энженер, — буркнул из угла Мирон. — А там уж печки выдумывай.

Я только рукой махнул. Ветер выл снаружи, полог дергало, снег шуршал по брезенту. Ночь выдалась та еще. Меня, как самого молодого, в караул на сей раз не ставили. Яков, когда я было подорвался выйти, только ткнул в бок:

— Спи, казак. Придет еще твое время.

Я хотел было возмутиться, но вышло только широко зевнуть. В следующий миг уже отрубился, уткнувшись носом в бурку, укрывавшую могучую спину Артемия.

Просыпался несколько раз. То полог распахнет — задует снегом в лицо, то голоса снаружи.

— Давай, вылазь, Артемий, твоя очередь, — ворчал Яков. — Рот закрыть не забудь, а то снегу в пасть набьет.

Сквозь сон доносились чьи-то шаги, звон стремян, приглушенная ругань. Потом снова темнота и вой ветра. Я слышал, как казаки уходят в караул, возвращаются, сопят, отогреваются.

А я снова проваливался в сон. Видать, мозг решил, что с меня на сегодня подвигов достаточно. Да и в окружении станичников чувствовалась какая-никакая, а безопасность.

Проснулся, когда за пологом было уже довольно светло. Я приподнялся, сел, чувствуя, как затекла спина. Казаки вокруг шевелились: Мирон уже натягивал сапоги, кто-то рылся в поклаже, ища рукавицы.

— Который час, Гришка? — подал голос Мирон, потирая уши.

— Сейчас, — пробормотал я, выуживая из внутреннего кармана трофейные часы. — Почти десять, — выдохнул.

Я выбрался наружу и тут же закашлялся от морозного воздуха. Поправил на голове башлык и огляделся. Снега навалило — мама не горюй. Еще немного, и палатки бы окончательно скрыло. Придется теперь потрудиться, чтобы все это добро откопать.

Сугробы до колена и выше. Лошади стоят плотным кольцом, от них валит пар, будто от чайников. Спины, крупы, гривы — все покрыто настом и наледью.

Вьючные, втиснутые в глубину этого живого круга, выглядели получше, но тоже явно были не в восторге от такой ночевки. Кто-то из казаков обметал коня веником из сухого кустарника, кто-то проверял подпруги.

Я направился к Звездочке. Та, завидев меня, недовольно мотнула головой и выразительно фыркнула.

— Знаю, знаю, виноват, — проворчал я. — Но выбора особо не было, Звездочка, вот так!

Я начал сметать варежкой снег с ее холки и шеи. Местами снег съезжал пластами. Звездочка дернула ухом, терпеливо перенося процедуру. Морду очистил особенно тщательно — возле ноздрей и глаз. Потом протер сухим куском войлока. Присев, осмотрел копыта, прочищая их от снега и наста.

Овечья шкура на спине, хоть и промокла, и подмерзла, свое дело сделала. Под ней шерсть оказалась влажной, но не ледяной. Я похлопал кобылу по шее:

— Держись, подруга. Еще немного, и будем спускаться с гор, станет теплее, — сказал я ей.

Она в ответ фыркнула, будто соглашаясь и поторапливая.

Тем временем в лагере закипела работа. Пара человек сгребала снег у скалы, расчищая место под костер. Мирон с Павлом доставали из вьюков хворост и поленья, что с нами еще с самой Волынской путешествовали.

Скоро над наспех сложенным очагом уже клубился дымок. Сверху подвесили котелки. В одном будет вариться кулеш, в другом топили снег для чая.

Казаки, закончив возиться с лошадьми, один за другим тянулись к огню, грели ладони, подставляли к жару сапоги. Я еще раз глянул на часы. Урядник, заметив мой взгляд, сказал:

— Поспешать надо, братцы. Как только перекусим да лошадей обиходим — сразу в дорогу. И палатки откапывайте не тяните. — Он потер усы и продолжил: — И не расслабляться. Мы на горской земле. Кто его знает, что ждать от тех басурман из аула, вдруг за нами каких ухорезов отправят — с них станется. Яков, ты замыкающим пойдешь с Захаром, да в оба глядите. Всем добраться до дому надобно.

Пластун в ответ лишь кивнул.

Я снова нырнул в палатку. Хан сидел в своем меховом коконе, нахохлившись. Достал из сундука пару кусков свежего мяса и положил перед соколом.

— Давай, разведчик, завтрак подоспел, — буркнул я.

Сапсан вытянул шею и принялся за угощение, придерживая кусок лапой. На все про все ушло несколько минут. Он встряхнулся, будто только теперь окончательно проснулся.

— Вот теперь другое дело, — пробормотал я. — Сейчас и поработать не грех.

Я выбрался наружу, прижимая полог локтем, чтобы лишний снег внутрь не набилось. Поправил на руке кожаную перчатку, расстегнул тесемки на коконе и вытащил Хана. Птица вскочила на кулак, когти ухватили толстую кожаную манжету.

— Смотри, друг, — тихо сказал я, добавляя к словам мыслеобразы. — Летишь к аулу, глядишь что там. Тропу от него до нас внимательно осмотри, а потом вниз по дороге верст на пять возьми. Если что подозрительное почуешь — дай знать.

— Пошел, — выдохнул я и поднял руку навстречу ветру.

Хан пару раз тяжело хлопнул крыльями, быстро набирая высоту, и вскоре превратился сначала в темную точку, а потом и вовсе исчез в белесой дымке над ущельем. В режим полета на этот раз не входил — позовет, если будет нужда, не раз уж так бывало.

Пока ждал возвращения пернатого товарища, помогал станичникам. Палатки уже наполовину откопали: снегом их за ночь завалило будь здоров. Лошадей готовили к переходу, кормили овсом, проверяли сбрую.

Минут через десять вернулся Хан. За все время разведки он мне ни разу сигнала не подал, и я сделал вывод, что в сторону аула и по нашему маршруту пока чисто. Вернул его в меховой кокон и закрепил тот на луке седла Звездочки. Птица пару раз дернулась, но быстро угомонилась.

— Добре. Значит так, казаки, — оглядел готовящихся к пути станичников урядник. — По коням. Вниз идем не торопясь, но и не зеваем.

Я еще раз глянул на часы. До полудня оставалось полчаса. Сегодня уже двенадцатое декабря. Несколько дней, как мы влезли в это горное путешествие, а вымотались по ощущению так, будто неделю по этим скалам шастаем.