А когда очухался — было уже поздно.

Слова абрека, собирающегося насадить меня на кинжал, я разобрал отчетливо. Этот ухорез решил отомстить мне за смерть Умара, которого я подстрелил в предгорьях еще летом, когда ходил на охоту. Тогда мне удалось пленить молодого горца. После того на трех девок сменяли, включая Устинью Тарасову.

Мысли эти пронеслись в голове за какие-то доли секунды. Абсурдно, но это была обычная попытка моего сознания построить причинно-следственные связи. На «воспоминания перед смертью» все это никак не походило.

Не успел я додумать, как кинжал, продолжавший приближаться к моей груди, вдруг остановился в паре сантиметров от цели. Горец, сжимавший его, дернулся, потом еще раз, и еще. После чего повалился на бок.

Благо, что не на меня — а то своей массой вполне мог вогнать в меня.

Я повернул голову и увидел Аслана в облаке дыма. Странно, но звука выстрелов не разобрал — только непонятный гул. Аслан стрелял на ходу. Прямо в этот миг он выныривал из дыма, оставленного после трех выстрелов подряд из Лефоше.

В паре шагов справа от него несся Яков Михалыч, с шашкой и револьвером в руках. На ходу он окинул меня быстрым взглядом, понял, что срочной помощи мне не требуется, и ворвался в сечу, которая уже входила в завершающую стадию.

— Аслан, помоги нашим! — попытался крикнуть я, но голос звучал, будто из бочки.

Главное, что до адресата слова добрались.

Аслан развернулся к рукопашной, где в трех местах сцепились наши казаки с горцами, и сделал еще несколько выстрелов, по всему видно — опустошил барабан окончательно.

Я заметил, как абрек, что прорывался с левой стороны, сложился пополам и упал лицом в снег, так и не успев толком поднять ружье.

Яков тем временем добрался до оставшихся. Несколько выверенных, ударов шашкой — и бой был окончательно завершен.

Я попытался подняться на ноги. Сначала пришлось повернуться на бок, потом встать на колени. Где-то на этом моменте мне помог Аслан.

— Гриша, ты как? — расслышал я теперь уже вполне отчетливый голос.

Ну, слава Богу. Похоже, сбой со слухом был кратковременный — а то такого счастья мне ну совсем не надо.

— Нормально, Аслан, нормально. Жить буду, благодаря тебе!

— Да брось, Гриша! Давай вот сюда, посиди чутка, — с этими словами он подтянул меня к камню, рядом с которым валялась небольшая овечья шкура, и усадил так, чтобы я мог опереться спиной.

Я огляделся по сторонам и увидел, как в нашу сторону уже бегут казаки из основного отряда. Где-то поодаль, чуть выше, у ельника, еще раздались несколько последних выстрелов. На этом бой и завершился.

Рядом Аслан уже убирал револьвер в кобуру. Я разглядел фигуру атамана, раздающего на ходу приказы.

— Раненых перевязать и — к станице. Поспешать надо! — кивнул он на наших. — Горцы живые есть?

— Имеются, — отозвался кто-то. — Пока троих нашли. Все подранены, но живы покуда.

— Раны проверьте, чтобы кровью не истекли. И тоже в станицу их, — распорядился атаман.

Кто-то уже по его слову начал сбор трофеев, разбросанных вокруг. Тела убитых горцев стаскивали в ряд. Вышло их в конце концов без малого дюжина, включая того самого в более дорогих одеждах, которого я приметил, когда с Ханом разведку проводил.

Трофеи складывали в одну кучу, с убитых врагов тоже снимали все ценное.

Живых горцев так и осталось трое. Все подранены, но до станицы дотянуть шансы имели. Их оттащили чуть в сторону, у двоих раны перевязали, третий был совсем плох — только стонал сквозь зубы.

— Гляди, чтоб кровью не истекли, — напомнил Гаврила Трофимыч. — Они нам живыми нужны пока.

— Этому надо ногу перетянуть повыше раны, иначе не довезем, — я ткнул пальцем в самого тяжелораненого абрека.

Паша кивнул, срезал с его рубахи кусок материи и перехватил как надо. Я уже хотел отойти, но краем глаза заметил у того в поясе что-то светлое.

Это оказался клочок бумаги, сложенный вчетверо и заправленный за поясной ремень.

Для обычного горца какие-то документы с собой — вещь не типичная. Я осторожно вытащил бумагу, развернул.

Несколько кривоватых, но вполне себе понятных слов: «Балка за Глинистой. Разъезд. На рассвете».

Видно было, что писал человек грамотный, пусть и не писарь.

— Чего там, Гриша? — Яков оказался рядом, как обычно подойдя тихо.

— Потом, Михалыч, — так же тихо ответил я и сунул бумажку во внутренний карман черкески. — Не сейчас.

Он чуть прищурился, но кивать не стал, только фыркнул.

Раненых наших аккуратно по двое подхватили и потащили к тому месту, где стояли кони. У нас таких оказалось пятеро. Один из них получил довольно тяжелое ранение в живот — шансов у казака выжить при нашем уровне медицины почти нет. Но как Бог даст.

Потом кто-то подогнал и трофейных коней — тех самых, что нашли у ельника, где сидели непримиримые. На них же погрузили собранные трофеи.

— Так, — подытожил атаман, оглядываясь. — Порядок такой. Впереди пара — Захар и Василий — разведкой идете. За ними — раненые, шагом, не гнать, не трясти лишка. Потом — трофейные кони. Остальные замыкают. Не дай Бог, чтоб по дороге никто из этих, — он кивнул на пленных, — не решился своих отбить.

Аслан подвел Звездочку, я взобрался в седло. В целом после того столкновения уже чувствовал себя нормально. Вот что значит молодой организм, да еще с возможностями регенерации и быстрого восстановления.

Жрать, правда, хотелось неимоверно, но это я собирался исправить прямо по дороге, пожевывать чего-нить в седле. Запасы-то имелись. Хан устроился в своем коконе, куда я забросил пару хороших кусков мяса из сундука.

— Молодец, Хан, — тихо похвалил я пернатого. — Добре сегодня поработал, отдыхай теперь.

Через пару минут колонна двинулась размеренным, осторожным шагом, как и было велено начальством. Лошадей горцев вели в поводу. Они фыркали, мотали головами, но в целом шли сносно.

Яков подъехал ближе, пристроился сбоку. Молча ехал рядом какое-то время, будто подбирая слова.

— Ну, выкладывай, — наконец проворчал он. — Что это ты там сегодня учудил? Не первый раз уж замечаю за тобой такое.

Я вздохнул, прекрасно понимая, что хочет выведать пластун, но место и время явно не располагали к таким разговорам.

— Не на ходу, Яков Михалыч, — честно ответил я. — Давай до дому доберемся, сядем спокойно — там и поговорим.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

— Добре, — буркнул только.

Повисла короткая пауза. Потом он вдруг дернул повод и глянул на меня по-другому.

— Ты мне лучше вот что скажи, герой, — в голосе чувствовалось раздражение. — Ты чего туда один без прикрытия попер, словно бешеный? Смерти своей ищешь?

Я поморщился.

— Там наш раненый лежал, — сказал я. — Сам же видел, прикончили бы его вмиг. А я был ближе всех, не мог иначе.

— Ближе всех, — передразнил Яков. — Ты хоть понимаешь, что тебя там и вправду могли жизни лишить? Ты пластунам стать собираешься — так что думать должен головой, а не сердцем. Иначе в следующий раз все дело загубить можешь.

— Понимаю, — ответил я. — Сейчас понимаю. А тогда будто бес вселился. Да и правда — убили бы казака.

— Ладно, — бросил он. — Ругать потом будем, сегодня ты уже свое получил.

— Чего там абрек тебе выкрикнул? Когда над тобой с кинжалом навис.

— Знаешь, за что он меня жизни лишить хотел? — спросил я Якова и, дождавшись, когда тот с вопросом переведет взгляд на меня, продолжил: — За Умара он меня хотел убить. Сказал: «За Умара ответишь, сын собаки».

— Какого еще Умара? — уточнил Яков.

— Помнишь, летом, когда я в предгорья на охоту ходил? — напомнил я. — Привел тогда двух коней, мальчишку-горца да Умара мертвого. На живого потом трех девок из станицы сменяли. Там еще Устинья Тарасова среди освобожденных была.

— А, — Яков кивнул. — Было дело: помню был такой. Огрызался все.

— Вот, а за убитого мною Умара, выходит, и мстили, — сказал я. — Меня тогда, помнится, предупреждали, что старшие братья живы и шибко неугомонные. Вот волна, гляди, как докатилась. Был ли этот, застреленный Асланом, братом тому Умару, или просто много знал — не ведаю. Но вот интересно, как он меня признать сумел. Я, например, его ни разу в жизни не видывал.