От моих слов взгляд у него дернулся в сторону. Я понял, что попал в точку.

— Не знаю такого, — слишком быстро отрезал он.

— Конечно, не знаешь, — вздохнул я. — Ты, небось, штуцер случайно нашел, случайно среди варнаков очутился, про купца чудом узнал, да и в нас стрелял тоже исключительно для здоровья?

Стрелок молчал, только зло зыркал, пока я медленно потянул кинжал из-за пояса.

— Варнаков, которых вы на нас направили, уже взяли, — продолжил я. — И почти все языком ворочать могут. Так что тебе один черт не отвертеться от участия в нападении.

Я глянул в небо и увидел приближающегося Хана — видимо, потерял след второго. Да я ему и не ставил такую задачу — по следу сейчас идти все равно некому.

Я дал соколу знак, и он приземлился прямо на луку седла коня. Тот, почувствовав что-то непривычное, дернулся и заржал, но Хан, имевший опыт передвижения на луке даже галопом, удержался и не сдрейфил.

Я протянул ему кусок мяса — сокол ухватил добычу когтями. Достал из сундука одеяло и укутал птицу, сделав вокруг нее подобие гнезда, чтобы хоть чуть-чуть согрелся.

— Ладно, — я сменил тон, изображая усталость, и повернулся к стрелку, который все это время с удивлением следил за моими действиями. — Не хочешь говорить — не надо. Ты ведь мог и шею свернуть, когда с коня полетел, правда? Надо только подходящий камень найти, о который ты, так сказать, ненароком ударился.

После этих слов я стал разгребать сапогом снег.

Когда в моих руках недавно еще напыщенный стрелок разглядел увесистый булыжник, его заметно повело, особенно на фоне моего полного равнодушия.

— Будьте добры, вот так голову поверните, — вежливо попросил я, сам при этом повернув голову влево и чуть на бок.

— Ты… ты… ты не посмеешь! — почти переходя на визг, заорал он.

— Ну, с тебя все равно, как с козла молока, взять нечего, а у меня уже ноги замерзли, — спокойно сказал я. — Давай поворачивай, иначе некрасиво выйдет. Возможно, даже пару раз бить придется. Ты что, любишь, когда тебя долго бьют?

У него после моих слов нижняя челюсть отвисла и задрожала.

— Спрашивай! Что тебе надо! — завопил он.

— Для начала — имя, — так же спокойно сказал я.

Он дернул подбородком.

— Николай Львович… — скривился. — Руднев.

— Вот, уже легче, — кивнул я. — Дворянин, стало быть?

— Стало быть, — безрадостно усмехнулся он. — Наследство давно промотал в карты, еще в Санкт-Петербурге. Теперь вот… на подхвате.

— У кого? У Волка? — уточнил я.

Он снова дернулся, но взгляд уже не отвел.

— У него, — выдохнул. — А куда деваться? Он, когда долги мои выкупил, прямо сказал: будешь работать — будешь жить. Не будешь…

— Значит, службу ему несешь, — подвел я. — Какую?

— Разную, какую поручит, — ответил он. — Между ним, варнаками да горцами в основном связь держу. Ну и бывает, куда еще отправляет. Непримиримым письма доставляю и обратно.

— С самим Волком видишься? — спросил я.

Николай хмыкнул.

— Да уж часто, — сквозь зубы сказал он. — Лицом к лицу раза три встречал. Обычно он мне в Пятигорске на съемную квартиру записки шлет. Мальчишка какой сунет записку — и бежит.

— Квартиру где снимаешь? — уточнил я.

— На Мещанской, — ответил он, не сразу, будто взвешивал. — За базаром, третья улица от почтовой. Дом вдовы Соболевой, крайний дом, что ближе к оврагу. Сзади сад, калитка на овраг выходит.

— Ладно, — кивнул я. — Волка этого опиши. Приметы, рост, как выглядит, во что одевается — все, что помнишь.

Николай поморщился, но задумался.

— Рост… — протянул он. — Чуть выше меня. Плечи не сильно широкие, жилистый.

Он сдвинул брови, вспоминая.

— Лет сорок, может, чуть больше, — продолжил. — Лицо узкое, скулы резкие. Нос прямой. Лицо всегда выбритое, ни усов, ни бороды. Только виски с сединой — от этого взгляд еще более… — поискал слово, — хищный, что ли.

— Еще чего помнишь? — не отпускал я.

— Глаза у него серые, — добавил после паузы. — Светлые такие, но смотрит, будто насквозь тебя видит.

Он снова нахмурился.

— Видел его в пальто темном, до колен, воротник бархатный, — продолжил он. — Шляпа фетровая, неширокая. В перчатках все время.

Он чуть скривился.

— Голос у него тихий, — сказал Николай. — Никогда не орет. Говорит спокойно, но спорить с таким не хочется.

— С Волком понятно, — подвел я. — Теперь по делу. Про наш разъезд кто поведал?

— Записка пришла, — ответил он. — Как я сказал. В Пятигорск. «15 декабря. Балка за Глинистой. Разъезд». И еще: «О точном выезде сообщу позже».

— Кто это у вас такой говорливый? — спросил я, не моргая.

Он помолчал.

Я снова шевельнул сапогом камень.

— Семен, — выдохнул Николай. — Подводчик ваш рыжий. Его из Ставрополя Волку прислали. Сказали, парень понятливый.

— Как связь держали? — спросил я.

— Так он же почти постоянно в дороге на подводе своей, — пожал плечами пленник. — Когда обоз его ваши края посещал, заходил на постоялый двор в Боровской. Там наш человек в шинке прислуживает — Харитон. Вот туда Семен и весточки сносил: кто с чем выехал, сколько народу в станице. Когда удавалось про пикеты да разъезды разузнать — тоже давал знать. А Харитон уже мне переправлял.

— Харитон кто такой будет? — уточнил я.

— Сын ямщика, бабник и картежник, — ответил он. — Постоялый двор на выезде из Боровской стоит. Мимо него никто не проходит.

— Еще информаторы есть? — спросил я.

— В Гавриловской, — нехотя сказал он. — Лавка там, в ней Кузьма Лемешев. Вы ж его, небось, знаете. Волынской часто бывает. Он по делам купеческим в основном вести собирает: кто что купил, сколько денег при нем, когда в дорогу.

— Тоже с Волком связан? — уточнил я.

— Только через меня, — пожал плечами Николай. — Я ему деньги носил да задания, а он человек осторожный и жадный — лишнего слова без денег не скажет.

Картина складывалась: Семен — в Волынской, Харитон — в Боровской, Кузьма — в Гавриловской. Волк тут целую сеть развел.

В конце прошедшего лета нашего лавочника вывели на чистую воду, хотя как вывели — мы и допросить не успели, как Лещинский его, считай, до смерти избил.

— Ладно, — сказал я. — А с горцами как?

Николай хмыкнул.

— С горцами есть места оговоренные, когда встречаемся. Я им передавал — когда про ваш разъезд весть была. Они хотели урядника вашего в плен взять. Ну и потребовать на обмен кого-то важного.

— Купца сегодняшнего зачем решили пощипать? — уточнил я.

— Да, — неохотно признал он. — Про Сапрыкина на постоялом дворе услышали. Известно стало, что расторговался он хорошо в этом году, и охрана никудышная. Заработать по-быстрому хотелось. Ну и как деньги будут — сбежать отсюда подальше.

— Жадность, значит, сгубила, — сказал я. — Ничего нового.

Он дернул губой.

— С тобой кто был верхом?

— М-м-м…

— Чего замычал? Опять голову наклонять станем? — пнул я ногой булыжник на земле.

— Иван это был, из Пятигорских, — выдохнул он. — Матвей Студеный звать. С ним мы решили купца брать, и люди его там на дороге были. Я только навел их — деньги, говорю, сильно нужны, — скривился он.

— Где этого Студня в Пятигорске искать?

Он нахмурился, потом усмехнулся.

— Дом, не очень далеко от рынка, — сказал он. — Его так и называют — «Ивановский». Они там со своими постоянно собираются. Ну и я, когда нужны были люди, туда шел. Вот со Студеным там и сговорились. Больше про них ничего не знаю.

— Адрес какой? — спросил я.

— Адреса тебе не назову, — покачал он головой. — От почтовой площади к базару идешь, третья улица вправо. Там дом двухэтажный, с резными наличниками, зеленые ворота. Стоит рядом с пустырем, там и калитка у них имеется.

Я молча кивнул, запоминая. Как до дома доберусь — или если здесь выдастся время — надо все для себя записать, что этот крендель тут напел.

И малину эту воровскую посетить можно. Отвечать ведь надо на такие выпады, как сегодня. Кто этих козлов на станичные земли отправлял, будто в городе воровать не у кого.