Последние дни меня так потрепало, что, если честно, самому бы не помешал хороший отдых. Рука хоть и лучше с каждым днём, но до полного восстановления ещё пару дней, думаю, пройдёт. Это если я ничем особо активным заниматься не стану.

Аслана я ещё ночью отправил домой, чтобы деда с Аленкой успокоил. Поэтому сейчас шагал один. Земля местами была покрыта ледяной корочкой, как и редкие лужицы. Я шлёпал, похрустывая льдом, и поймал себя на мысли, что этот звук даже успокаивает.

Во дворе меня встретил дед.

— Ну, чего там, Гриша? — спросил он.

— Жить будет, — ответил я. — Прасковья Ильинична с выселок приехала. За ней Савелий на кибитке Пантелеича ездил. Надеюсь, она уж вытянет мальца.

Дед молча перекрестился, глянул в сторону дома Савелия.

— Дай-то Бог, — сказал он. — Пошли в хату, а то вид у тебя, внучек, краше в гроб кладут… Перекусишь и отдыхать тебе надо.

В хате было тепло, пахло щами и свежей стряпнёй. Машка, увидев меня, кинулась было к ногам, но дед рывком притянул её к себе.

— Дай Гришке пройти, егоза, — буркнул он.

Аленка тут же стала расспрашивать, что да как с Федей.

У меня не было сил всё это по второму кругу пересказывать.

— Потом, Ален, — попросил я. — Голова вовсе не варит. Жить Федя будет, а там как Бог даст. Накорми-ка меня лучше, да я спать завалюсь. Устал шибко.

— Ладно уж, — смягчилась она. — Садись.

Меня усадили за стол, пододвинули миску, хлеб, кусок вчерашнего круглика с капустой. Я особо вкус не разбирал — как в топку еду закидывал.

Дед пару раз пробовал завести разговор, но, глянув на меня внимательней, махнул рукой.

— Доест — и спать пусть идёт, — сказал он Аленке, та только кивнула.

Поснедав, я отправился в свою комнату и плюхнулся на кровать. Голова коснулась подушки, и перед тем, как провалиться в темноту, я успел подумать:

«Вот бы часов двенадцать меня никто не тормошил».

Три дня пролетели незаметно. С той ночи, когда я сидел у Феди и не давал ему за край уйти, будто целая неделя минула.

Вчера заглянул к ним — мальчишка уже дышал ровнее, щёки чуть-чуть порозовели. Савелий наконец выдохнул. Переживаний на них с женой, конечно, навалилось за ребёнка, что врагу не пожелаешь.

Прасковья Ильинична пробыла у них два дня. К тому времени, как я наведался, Савелий уже отвёз её обратно на выселки. А кибитку лавочник, как оказалось, вообще без вопросов дал со своим человеком и денег никаких не взял, узнав, что за беда с ребёнком приключилась. Марья всё крестилась, повторяя, что и меня, и бабку до конца жизни, благодарить будут.

Сегодня на дворе уже пятое декабря 1860 года. Начало зимы, самое настоящее, хоть снега пока маловато, но это Кавказ, как ни крути.

Рука за эти дни покоя практически пришла в норму. Регенерация своё дело делала, да и я помогал чем мог. Главное, как я понял, — правильное питание наладить. Я попросил Аленку холодца наварить. Она сделала большую бадью, на морозце тот схватился как надо, что можно на куски нарезать. Точно знаю — это самое то для костей, суставов и связок. А с хреном да чесночком — так вообще объедение.

Как-то здесь казаки обычную картошку не особо уважают — давно уже это приметил. А у меня с прошлой жизни потребность в этом овоще была на высоте. Вот и сейчас наворачивал варёный в мундире картофель с холодцом. А дед, Аленка, да Аслан кушали щи постные. Как никак пост Рождественский. Мне как болезному можно, а им никак нельзя. Но дед, глядя на мою довольную моську Аленке велел сразу как пост закончится и его таким блюдом накормить.

Я глянул на руку, сгибая и разгибая пальцы, пытаясь выполнить разные движения. Если так и дальше пойдёт, скоро можно будет и тренировки полноценные возобновить.

Через пару дней, когда я во дворе разминался, к нам заглянул Яков.

Рука к тому времени почти совсем пришла в норму. В быту я её уже и не замечал. Разве что гирю пудовую дергать пока не решился бы, да и то — таких железяк в станице всё равно не имелось.

— Ну что, калека! — усмехнулся он, разглядывая меня. — Шашку-то теперь держать сможешь?

— Сам погляди, — ответил я и пару раз провернул привычные движения.

Шашка легла в ладонь, кисть работала как надо, только лёгкий дискомфорт в области ранения немного присутствовал.

Яков, конечно, пришёл не только из вежливости. Уже через пять минут он выпрашивал принести мою разгрузку, что не так давно сам из Пятигорска привёз.

— Ты мне вот лучше это ещё раз покажи, — ткнул он пальцем. — Как ты там все раскладываешь. Револьверы свои… Я как тогда увидел, всё опосля думал — не дурь ли это твоя. А гляжу — жив остался. Да! Знаю, что в горах с абреками знатно порезаться тебе случилось.

Пришлось надевать на себя разгрузку. Я привычно затянул ремни, поправил подсумки, показал, как всё лежит под рукой — и барабаны снаряженные, и патроны россыпью, и нож, и прочая мелочь.

— Смотри, — пояснил я. — Ничего не болтается, не звенит, за кобылу на ходу не цепляется. С коня сиганул — и сразу всё при тебе. Если надо, то и с двух рук палить можно, и почитай у тебя по шесть выстрелов на ствол под рукой.

Яков хмыкал, щупал ремни, дёргал за пряжки.

— Дай-ка примерю, — не выдержал он.

Я помог ему влезть в разгрузку, подтянул лямки, подогнал под его плечи. Да и подгонять, по правде, почти не пришлось — на максимальном размере она даже чуть маловата для него была.

— Ну? — спросил я.

— По себе не скажу, — он повел плечами, присел, выпрямился. — Сидит ладно. Только не побегаешь сейчас толком. В черкеске шубной жарко, а без нее зябко.

— Ну, если бегать начнешь, глядишь, и согреешься. А так весной испытания устроим, — усмехнулся я.

Он еще немного покрутился по двору, сделал пару резких взмахов револьверами, вынимая их из кобур на груди и боку, потом все же сдался холоду и начал торопливо стягивать разгрузку, чтобы снова влезть в тулуп.

— Ладно, потом допытаю, — сказал он на прощание. — Надо до хаты бежать, да лошадей проверить сегодня. Морозец сей день хоть и не сильный, но все одно…

Не успел Яков уйти, как во двор вошел вестовой.

— Григорий Прохоров, — козырнул он деду и глянул на меня. — Атаман к себе велел явиться. Как будешь свободен.

— Свободен уже, — вздохнул я. — Сейчас оденусь.

Шашку я теперь старался носить постоянно, хотя казаки дома носили только кинжал. Я даже в станице старался всегда быть при своем родовом оружии. Накинул портупею с шашкой, поправил ремень на черкеске, поправил башлык и пошел к станичному правлению.

У атамана в кабинете было тепло, пахло печью, бумагой и табаком. Гаврила Трофимович сидел за столом, что-то помечал в журнале.

— Здрав будь, атаман, — я переступил порог.

— Здравствуй, Григорий, — Строев поднял на меня взгляд, окинул с головы до ног. — Ну как рука?

— Терпимо, — ответил я. — В быту не мешает, в седле тоже держаться могу. До тяжелой работы еще денек-другой, и можно будет.

Атаман кивнул.

— И то хорошо. Помнишь, о чем сговорились? — он чуть наклонился вперед. — Про проводку в горы, за тем грузом, что ты схоронил.

Как тут забыть. Винтовки, патроны, прочее добро, что тогда с таким трудом мне досталось.

— Помню, Гаврила Трофимович, — кивнул я.

— Вот и ладно. Время пришло, — сказал он. — Пока дороги еще не совсем перемело и буря не разгулялась. Надобно забрать все, а то не дай Бог, кто чужой нос туда не сунет.

Он отложил перо, откинулся на спинку стула.

— Пойдешь с небольшим отрядом, — продолжил атаман. — От тебя, Григорий, самое главное — путь показать да ухоронку свою. А людей я подберу сам.

Он начал загибать пальцы.

— Якова пластуна отправлю. Казак башковитый, да и в передрягах с ним ты уже успел побывать успел. Захар пойдет, как следопыт. Еще двоих пластунов, с которыми вы за лавочником Костровым тогда следили, помнишь? Они тропы те знают. Ну и парочку из тех, с кем вы под Пятигорском к варнакам наведывались, — он усмехнулся краешком рта. — все казаки толковые, с пониманием.