Нехорошее, даже дурное, предчувствие зашевелилось в душе вошедшего, но раньше времени паниковать не имело смысла. Олег Петрович снял с себя пальто, скинул лакированные ботинки, схватил бумагу с камнем и прошёл в комнату.

Там как будто бы всё было по-прежнему, только окно приоткрыто, и из-за этого в квартире казалось достаточно холодно.

Положив предметы из своих рук на стол, Олег Петрович засуетился около окна, одёргивая занавеску и закрывая раму на старый, непослушный шпингалет.

Затем он придвинул стул к столу, сел на него, развернул лист записки и принялся внимательно изучать его содержание. Прочтя раза два или три, Олег Петрович опустил от недоумения руки вниз и призадумался. На лице его отразилась гримаса отчаяния.

Им играли! Причём у неведомых затейников находились аргументы, которым он не мог ничего противопоставить.

И значит, они были гораздо сильнее его, а этого Олег Петрович не любил. Он думал, что его время оставаться пешкой в чужой игре давно прошло!

Уже лет двадцать как он сам расставлял и перемещал фигуры на жизненных досках. Будучи удачливым игроком, конечно, он рисковал временами, но рисковал аккуратно.

Ва-банк давно уже не ходил, заботясь о том, чтобы потери были наименьшими. Риск — дело благородное, только Олег Петрович к благородству давно уже отношения не имел.

Ему были известны правила и участники! Игра всех устраивала и всем приносила немалую, а иногда, прямо сказать, огромную выгоду.

От этих правил объявилась тонкая прослойка вершителей и устроителей общества в свою пользу. Олег Петрович ощущал себя до недавнего времени уважаемым членом его.

Нельзя сказать, что он был счастлив от этого своём спокойствии и уверенности. Но доля самоуважения выросла в нём до непомерных размеров. И вдруг всё оборвалось!

В этот раз разыгрывалась неведомая, филигранная партия, по абсолютно иным правилам. С использованием чего-то совершенно необыкновенного, неведомого.

Даже, можно сказать, потустороннего. Во что трезвый и скептический ум Олега Петровича верить до сих пор отказывался.

Розовый камень лежал перед ним на семнадцатой странице поэтического сборника и своим видом надсмехался над Олегом Петровичем.

Кто автор этого послания? Как эта записка с камнем гадкого цвета попала в запертую квартиру?

Кто такой этот венесуэльский пленник? Откуда такая осведомлённость о его приватных делах и встречах?

Перед столом сидел грустный, поникший человек с опущенными плечами. Вопросы роились в его голове е и не находили ответа ни в нём, ни в окружающей родной обстановке.

Но самое главное: в полном тумане находились последствия непослушания и невыполнения этих странных просьб, обрушившихся на Олега Петровича в последнее время. Мир, выстроенный им с таким усердием и тщательностью оказался необыкновенно хрупким.

Мужчина вздохнул и покачал головой. Затем достал телефон, набрал на нём номер и поднёс к уху в ожидании соединения.

Но вызываемый абонент не взял трубку.

Олег Петрович смачно выругался. Встал со стула и прошёл на кухню, где наполнил электрический чайник водой. Поставил его на нагревающую подставку и включил.

Он присел за круглый стол. На нём была цветастая матерчатая скатерть. Огромным бежевый абажур свисал сверху.

От него в потолок уходил чёрный трос. Вокруг троса спиралью вился белый провод.

Мужчина придвинул к себе красивую чайную чашку и стал трогать указательным пальцем тонкую серебристую ложку в ней. Ложка от этого производила периодический звук удара о фарфоровую поверхность.

Чайник, наконец, забурлил, замигал разноцветными огоньками и с щелчком отключился.

Олег Петрович встал и собрался, было, устроить себе вкусный чай, но в это время завибрировал телефон.

— Здорово! Да, звонил! Есть к тебе одно дело…

Говорили они минут двадцать. Олег Петрович, начав разговор по-деловому, закончил его на ноте умолительной и просящей.

Абонент, не понявший такого напора от старого товарища, в конце концов нехотя согласился. Разговор был окончен.

Мужчина на кухне выглядел теперь плохо. Лицо пошло красными пятнами, глаза лихорадочно блестели.

Он бросил мобильник на стол. вскочил и как лев в клетке принялся бродить взад-вперёд по маленькой кухне.

— Ну, если тебе очень надо…! — передразнил он того, с кем говорил мерзким фальцетом.

— Мне это нафиг не надо, мой друг Макарий! — он встал у окна и начал говорить в него. — Но, если б ты знал! Если б только ты знал…какие чудеса есть на свете.

Олегу Петровичу захотелось смачно выругаться и сплюнуть на пол. Но он этого делать не стал. Побоялся поганить родное гнездо, где бы покойная мать его б не поняла.

— Дюн, Дюн! Что за джокера ты получил? И где ты, как тебя достать? — тихо проговорил он, глядя в белое окно…

Казимир Иванович сидел на бетонном полу камеры и смотрел в маленькое зарешеченное окно. Он видел кусочек голубизны неба с медленными верхушками пальм, надменно качающихся от ветра.

Это отвлекало от бетонного однообразия. Пальмы за колючей проволокой казались чужими, свободными и главное, абсолютно равнодушными к жалкой участи разглядывающего их заключённого.

Камера была тесной для десяти человек.

Русский арестант всё-таки думал, что ему повезло — тюрьма была битком набита людьми. Что творилось в других местах, он не знал, но догадывался о страшном человеческом переполнении.

Его ближайшими соседями по полу были трое: Рауль, мелкий молчаливый водитель грузовика, обвинённый в глупой краже, и два брата-близнеца, Педро и Хуан, не то и не в том месте что-то сболтнувшие.

Братья посматривали на Казимира Ивановича с оценивающим любопытством и лениво обсуждали загадочного русского, считая его между собой «белым» и «богатым».

El Ruso — так его здесь стали звать после того, как выяснилось откуда он.

Однажды, когда солнце уже садилось, окрашивая все поверхности в цвета апельсина, Казимир Иванович оторвался от бесконечного ожидания неизвестности на своей подстилке. Его руки зашевелились, он подобрал валявшиеся обрывки бумаги.

И из них сделал бумажного журавлика и маленькое подобие дракона. Поставил их на окно, и они загорелись алым кровавым цветом от уходящего солнца.

Латиносы потянулись смотреть и обсуждать невиданные игрушки. Зэки громко и быстро лопотали на испанском, весело окидывали взглядами старика, некоторые ободряюще хлопали его по плечам.

Бетонные стены здесь как барабаны — от них всё отражается и усиливается — голоса, шаги, прочие звуки. Даже тягучие мысли, казалось, отскакивали от них неясным низким гулом. В камере поднялся шум и ропот.

Во входной двери заскрежетали ключи. Она отворилась, и в помещение вошёл старый Эль Сархенто — сержант охраны, крепкий мужчина с лицом, похожим на стёртую сандалию.

Охранник прикрикнул на расшумевшихся арестантов. Те ему со смехом что-то отвечали, и один из них указал на шершавый подоконник.

Сержант подошёл к окну, поднял лицо и начал разглядывать две бумажные фигурки, стоящие там. Его щёки и лоб тоже приняли красный цвет заката.

Глаза живо, с интересом задвигались среди сетки морщин, осматривая произведения Казимира Ивановича. Он, не поворачиваясь, что-то громко спросил.

«El Ruso!» — ответило ему несколько голосов. Тогда служивый человек повернулся и приблизился к Казимиру Ивановичу.

Лицо его не было как обычно жёстким и равнодушным. В глазах зажегся интерес к странному заключённому, сержант начал горячо говорить, разводя и сжимая ладони:

— Русский! — хрипел Сархенто. — Моя дочь, она любит эти… как их… танцующих бабочек. У неё скоро день рождения! Сделай несколько штук для неё!

Сержант увидел, что русский не понимает, о чём он говорит. И тогда старый охранник ткнул пальцем в направление окна, затем перевёл его на себя.

До Казимира Ивановича дошло, что охраннику понравились его бумажные затеи, и он хочет их получить. Русский поднял с пола обрывок бумаги и потряс им перед Эль Сархенто.