— Рома, я потерялся, — глухо, по-детски начал Толик, — меня нет ни в прежней спокойной жизни, ни в этой, которую ты для меня придумал. Меня теперь нигде нет! Я потерял желания, я не знаю чего хочу!

Его приятель задумчиво покачал головой:

— Это ненадолго. Ничего не хотеть — это тоже надо уметь. Надо учиться жить и с этим. Потерпи, привыкнешь.

Он протянул исписанный листок Толику. Тот взял его осторожно. Поднёс к глазам, потом перевернул и всмотрелся в него.

На листке был выведен некий знак. Равносторонний треугольник, направленный вершиной вверх. Внутри него были изображены три спирали, берущие начало из каждого угла. Они закручивались по часовой стрелке, образуя вокруг центра листа пустое пространство.

В самом центре — крошечная точка, получившаяся из двух маленьких окружностей, вставленных одна в другую. Под ним убористым, но хорошо различимым почерком был выписан текст.

Толик всмотрелся в него и начал, шевеля губами, читать его:

«Отсюда была, есть и будет сила прошлого, настоящего и грядущего, берегущая судьбу.

Было болью — станет силой, было тенью — станет светом.

Пепел обернётся снова пламенем, из пламени родится уголь и увидишь, как ложь мешается с правдой.

Придёт враг, не бойся его, придёт друг, любящий тебя, будь осторожен с ним, ибо в словах его будет скорбь вселенская.

И эта скорбь о тебе! Отныне ты — прядильщик, плетущий себе дороги, и ты — путник, идущий по этим дорогам под сенью моей, хранящей твой дух, твою радость и твою печаль!»

Толян хмыкнул и посмотрел вопросительно на Романа. Тот улыбнулся!

— А это, друг мой Толик, оберег для тебя, — проговорил олигарх, — мало ли чего может произойти.

— Оберег, — медленно повторил Толик, словно пробуя слово на вкус, — а зачем он мне?

Роман поднялся, потянулся всем телом так, что в суставах раздался явный хруст, и подошел вплотную к Анатолию. Его взгляд изменился: еще секунду назад это были глаза озабоченного друга, но теперь они потяжелели и наполнились странным, пугающим светом.

— Ты человек не военный и не воинственный, дрался в последний раз в детстве, — произнес Дюн с мягким, но тяжелым нажимом. — храни этот листок у себя на груди. Чтобы тебе не навредили! Считай это моей причудой.

— Слушай, Ром, — Толик сглотнул, — я эти ваши вещи не очень понимаю.

— Понимать и не надо, Толя, — мягко, но с нажимом произнёс Дюн. Его глаза изменились, секунду назад они были глазами озабоченного человека, но сейчас вдруг потяжелели и наполнились каким-то странным светом. — Достаточно носить. Считай это моей причудой!

Толик пощупал листок пальцами. Бумага показалась странно плотной, почти как пергамент. Кончики пальцев от прикосновения к ней слегка закололо, словно от слабого разряда тока. Он опять сглотнул и неловко свернул лист, сунув его вовнутрь, за пазуху куртки…

— Вот и славно, — удовлетворённо кивнул Роман, снова становясь прежним — размашистым хозяином жизни. Он хлопнул хромого по плечу:

— Мой мир, Толик, он сложнее, чем балансовые отчёты. В нём есть вещи, о которых тебе лучше не знать. К примеру, тени, которые иногда обретают зубы и больно кусают, очень больно!

Господин Дюн тяжело встал с кресла:

— Ладно, к чёрту лирику и искусство! Как появится Ольга Сергеевна пусть сразу зайдёт ко мне!

Тут Роман увидел расписную чашку на столике, пачку сахара и с сомнением посмотрел на Анатолия:

— Чаи гоняешь? Может, съездим отобедать в какой-нибудь «Гоголь»?

Толику очень нужен был этот недостижимый пока глоток горячего чая. В одиночестве, среди хаоса мыслей и внутренних рассуждений, так укрепляющий его стойкость к жизненным переменам.

Он не смог сдержать недовольство на своём небритом лице. Роман Акакьевич увидел это, всё понял и махнул рукой.

— Не хочешь — не надо!

Олигарх пошёл обратно к себе, мощным ударом раскрыв дверь нараспашку. Но, прежде чем скрыться за ней, Роман обернулся и с холодным лицом произнёс:

— Только помни, Толик! Человек — существо похуже зверя! И иногда, чтобы выжить, нужно стать тем, кем ты никогда не хотел быть.

Дверь бухнула, глухо закрывшись. Толик остался один. Слова Романа Акакьевича неудобно застряли в нём, вызвав удивление.

«Похуже зверя, это я знаю!» — думал Анатолий.

Дрожащими руками он избавился от остывшего напитка и плеснул нового кипятка в расписную чашку.

Чай был крепким и обжигающим. Толян втянул губами с шумом вкусный напиток. Это немного успокоило и привело его в чувство.

Он протянул руку за пазуху и потрогал странный листок. «Человек похуже зверя!». Выходило, что оберег Романа скорее был не от мифических чудовищ, а от вполне реальных людей.

Грохот и шум вновь не дали Анатолию сосредоточиться.

Со стороны лестницы на веранду взобралась целая толпа, человек десять. Все они были ярко одеты, веселы, говорили и кричали беспрерывно друг другу всякие слова.

Впереди шёл молодец в тёмных очках, одетый чрезвычайно стильно. Толик, в силу своей отсталости и незнания веяний больших городов, придумал себе, что перед ним артисты цирка.

Молодец иногда оборачивался и кричал следующей за ним толпе:

«Эй вы, крысы, будьте бдительны и не подцепите здесь какую-нибудь занозу в ваши лапки».

Толпа одобрительно гудела! Люди смеялись и передавали эти слова дальше, другим. На веранде все они закружились и разметались по всей площади, создавая невообразимый для этого места хаос. Кто-то рассматривал картину, стоящую у двери, кто-то болтал, опёршись о перила.

Напротив Анатолия уселась веснушчатая полная девица в накинутом на плечи весьма потёртом манто. Она налила себе в белый пластмассовый стаканчик чай и принялась его помешивать деревянной палочкой.

Поглядывала с неосторожным вниманием на техника. В то же время перебрасывалась фразами с нависшим над нею загорелым мужчиной средних лет. В длинной цветастой рубахе, торчащей из-под расстёгнутого короткого полушубка. У него на шее красовалась большая серебряная цепь с красивым амулетом посередине.

Фразы их были чудными и не совсем понятными Толику.

«Не будь абьюзером…», — призывала скороговоркой девица мужчину, на что тот отвечал:

«Не агрись, дорогая моя…» — и пожимал растерянно плечами.

К столику подбегали другие персоны и кричали «Можно чаю?». Анатолий порывался налить его. Но стаканы не находились, и поэтому люди убегали прочь, без всякого чаевничания.

Наконец, к столику подлетел молодец в чёрных очках. Наклонился к Анатолию и прокричал:

— Господин Дюн у себя?

«Что случилось? Отчего им всем сегодня понадобился Роман Акакьевич?» — подумал Толян и указал рукой в сторону злополучной двери:

— У себя, он там. Правда, у него кто-то был. — напрягая связки, громко ответил Толик.

— Хорошо, очень хорошо. Пойдите, доложите, что «просветлённые» уже здесь и ко всему готовы.

— Я не докладываю, вы уж сами как-нибудь.

Молодец хмыкнул, пожал плечами и отправился к заветной двери. Девица в манто вдруг положила тёплую ладонь поверх руки Толика. Странно посмотрела на него карими глазами, полными неопределимой надеждой и произнесла:

— Молодой человек, вы с нами или нет!

— Я-то?! — несмело вымолвил Толик, не зная, что сказать в ответ.

Ему очень понравилось женская теплота ладошки на его руке! Что-то давно забытое шевельнулось в нём.

Девушка, видимо, это почувствовала, оторвалась от него и принялась весело и заливисто хохотать. Мужчина рядом с ней удивлённо взглянул на неё сверху вниз, затем перевёл взгляд на лицо Анатолия и вдруг выкрикнул громко:

— Не сметь, Дарья Алексевна! Не сметь!

Тут уже удивился Анатолий. Дарья Алексеевна же не обратила никакого внимания на неожиданный выкрик. Достала откуда-то из-под манто тонкую, изящную сигаретку и стала крутить её нежными пальцами, оглядываясь в поисках источника огня.