Предмет был тяжёлым и неудобным в переносе, особенно для заднего человека. Он суетился, заглядывал вперёд то с левой, то с правой стороны от плоскости вещи.

Пара влезла на площадку террасы и остановилась посередине, тяжело дыша. Передний мужик с раскрасневшимся лицом зло взглянул на Толика. Увидел его готовность к чаепитию и гневно выкрикнул высоким голосом:

— Куда ставить?

Толян онемел. Он сидел, не слыша вопроса, открыв от удивления рот. Рука застыла над коробкой с сахаром.

— Слышь ты, оголтелый! Куда ставить, я тебя спрашиваю? — повторил мужичок. Но ноги уже несли его к стенке с дверью, куда скрылся предыдущий «проситель»

Только тогда до Толика дошла суть вопроса. Он вскочил, чтобы прийти на помощь этим двоим, измученным своей странной ношей.

— Так, туда и поставьте! К стенке прислоните!

С глухим стуком предмет опустили на пол короткой стороной и опёрли о жёлтую стену. Мужики сразу принялись развязывать верёвки и сдирать бумагу.

— Нехорошо всё это, нехорошо! — услышал Анатолий глухие причитания заднего переносчика, более мелкого. Тот с унынием рвал и срывал бумагу.

— Не ной! — сердито оборвал его передний. — Мы люди маленькие: нам сказали взять и доставить, вот мы взяли и доставили!

После этого он подошёл к Толику и посмотрел в его глаза взглядом строгим и изучающим.

— Вижу, по адресу мы явились! — заключил он, оторвавшись от обомлевшего под тяжёлым гипнотическим взглядом Толика.

Но тут же добавил:

— Вам, дорогой вы мой, курить надо поменьше, а также рассуждать про себя. Думы, они портят душу и кровь. А вам надо быть молодцом в будущем, возможно, даже в ближайшем.

Пока Анатолий переваривал этот совет, второй мужичок с громким хрустом сминал бумагу в один ком.

— Ну что, Луис, всё? Распаковал? — первый явно повеселел. Его рыжие, цвета опала, глаза на выкате заблестели от возбуждения:

— Какая красота! Какая силища! Роман Акакьевич будет рад. Несказанно рад.

Он ликовал — то ли оттого, что избавился от тяжести ноши, то ли от гордости за выполненную работу. Посмотрев ещё раз на Толика, мужчина поднял на прощание руку.

После махнул второму, уныло стоящему неподалёку с комом бумаги под мышкой, мол, пошли. Оба странных переносчика быстро исчезли с террасы вон.

Мужчина с рыжими волосами вцепился зубами в горло несчастного еретика. Его левая ладонь железной хваткой сжала кисть вытянутой назад руки противника. Обнажённое тело натягивалось на выставленное вперёд и упёршееся в спину колено.

Кисти обоих грешников окаменели в схватке. Напряжённые суставы выпирали, вены вздулись как тугие жгуты. Натянутые сухожилия рвались от животной страсти к смертоубийству.

Но в этом месте смерти не могло быть!

Флорентиец вцепился свободной рукой в рыжую шевелюру Джанни. Он пытался отодрать его голову от своего горла. Но мощную шею Джанни Скикки, казалось, никакая сила не в состоянии перебороть.

Пальцы левой руки рыжего сгребли в складки кожу сбоку, на рёбрах несчастного алхимика Кавальканти. Он изгибался в крике от ужаса происходящего.

Джанни Скикки здесь не мог никого уничтожить. Но он неивствовал в дикой злобе и у него не было иного выхода. Безумие овладело флорентийцем, убив в нём человека.

Но, впрочем, никто тут не оставался человеком. У десятого рва находились лишенцы и фальсификаторы. Для них времени больше не существовало.

Эти двое дрались до полного измождения вздутых мышц уже более полтораста лет, изумляя глядящих на них совершенством обнажённых тел и страстью роковой борьбы.

— Да, здесь смерти нет! Но есть вот этот ужас! — прошептал Анатолий, не в силах отвести взгляд. Его сияющие глаза расширились от грандиозного воплощения антимира, в котором дрались эти двое.

— Как нет смерти? Это и есть смерть, — господин Дюн стоял чуть сзади Толяна, — посмотри, как она прекрасна. Сколько эмоций, борьбы, страха и безумия.

Толян молчал, всматриваясь в сплетённые тела.

— И это лишь слабый отпечаток в человеческом изумлении. Результат того, что представил обыкновенный смертный о вечности, которую нельзя вообразить.

Его приятель скрестил руки на груди, и с какой-то тёмной радостью, внимал битве двух грешников.

— Мне кажется, — прервал молчание Анатолий, — это не просто борьба! Эти двое — части одного целого. Половинки единого, обречённого на вечное страдание. Они сами себя прокляли, поддавшись гнусности и минутному порыву.

Он обернулся и посмотрел на Романа:

— В жизни — минута, а здесь — окаянная вечность. И в этом… ты прав! Есть некая извращённая гармония.

— Эх, мой друг Анатолий, гармония не может быть извращённой! — отрезал Роман Акакиевич. — Она либо есть, либо её нет. Тут каждый выбирает для себя!

В это время зазвонил мобильный телефон. Дюн прервался на полуслове, вытащил аппарат из кармана и впился взглядом в экран. Номер не определился, но всплыло короткое сообщение:

«С вами будет разговаривать лицо особой важности! В течение пяти минут!».

Минуты как раз истекли. Олигарх нажал на значок вызова.

— Добрый день! — произнёс Роман Акакьевич. Внимательно выслушав звонящего, он как-то окислился лицом. Анатолий увидел, как глаза его сузились, под кожей на лице заходили желваки.

— Нет! — выговорил Дюн, и его голос теперь звучал ясно, громко и устрашающе неторопливо. — Я к вам никого не посылал! Но пожелания законны и требуют удовлетворения! Безоговорочного!

Он сделал паузу, после продолжил, чеканя каждое слово:

— Да, до шестого января! Вы же на нашей стороне, не так ли?

Трубка что-то невнятно пробормотала в ответ. Постепенно лицо Романа смягчилось, вернув себе привычное удовлетворенное выражение:

— Я буду ждать подтверждения ваших слов, — уже спокойнее добавил он, — пусть ваши помощники свяжутся с моими и обговорят детали дела. Прямо сейчас. Я не понимаю, о каких ночных просителях вы говорите. Давайте оставим эту тему!

— Спите тихо и спокойно. Здоровый сон — залог правильных и полезных дневных дел. Всего хорошего! — закончил разговор наставительным тоном господин Дюн.

Олигарх осторожно положил телефон на стеклянную поверхность столика рядом с чашкой уже остывшего чая. Роман попытался снова погрузиться в созерцание борьбы грешников, но не смог, магия была разрушена.

Он тяжело вздохнул и сел в кресло. Там достал чистые листы бумаги и ручку. Положил один листок на колено и начал по нему водить ручкой.

Толик тоже оторвался от разглядывания картины. Он присел рядом. Ему не нравилось роль «свиты» студенческого товарища, взлетевшего на недосягаемую высоту.

Толян посмотрел на Романа. Тот сидел, закинув ногу на ногу, с белыми листами на коленке. Это до удивления напомнило древний сюжет, когда-то виденный Анатолием.

«Ленин в Смольном» — всплыло в уме название очень популярной в своё время творения. Толик хихикнул, издав средний между хрюканьем и иканием звук!

Роман Акакьевич поднял на него непонимающий взгляд. Посмотрел суровым взором и опустил голову опять к листам.

— Понимаешь ли ты, Анатолий, как жизнь наша изменится в ближайшее будущее! — пробурчал олигарх, не отрываясь от письма.

— Так куда уж лучше! — отвечал Толик с горьким вздохом, — Ты и так изменил мою жизнь до полной её неузнаваемости. Чем я занимаюсь?! Ничем! Возишь меня как декоративную собачку повсюду с неясной для меня целью. Зачем я тебе? Какой тебе от меня прок?

Роман Акакьевич что-то дописал, наконец отложил ручку и откинулся в кресле:

— Ты жалуешься, Толя?! Странно. Сейчас у тебя всё есть: персональная машина, которая стоит больше всей твоей прежней жизни, внимание людей, до которых тебе раньше было как до звёзд… О тебе пишут, тобой интересуются!

Дюн остановился, подумал, затем продолжил:

— Ты нужен мне, вот и всё. Или тебе хочется обратно в свой Сибай?

Анатолий промолчал. В Сибай ему пока не хотелось, хотя мыслишки о былом убогом счастие порой посещали его. Он потёр переносицу, ясно понимая: его душе теперь неуютно ни здесь, ни в любом другом месте.