— Черноокая и синегубая смертушка твоя пришла, тут не плакать, здесь радоваться надо. — ворковала безмятежно она, обнимая за голову обомлевшего олигарха и заглядывая ему в глаза. Там она увидела обыкновенный человеческий страх и более ничего.

Чем этот выдающийся мужчина отличался от других простых смертных, она больше не находила. Он был обыкновенным «исходником», годным к употреблению и вовлечению в вечный, смертельно надоевший круг кровопотребляющих существ, подобных Брунгильде.

— А поедем кататься, Роман! — воскликнула Брунгильда, — понесёмся в такую даль, где будем только я и ты. К Луне, к скорбной звезде Альтаир!

Похолодевший от страха Роман Акакьевич пытался сказать «нет!» и «отпусти меня, пожалуйста!», но губы не слушались его. Чёрные и влажные глаза Брунгильды вобрали его волю и скрутили её в бараний рог.

— Не бойся меня, милый мой, хороший мой! — прошептала ему в ухо бледная лицом девица в вечернем платье с копной чёрных волос. Она поцеловала его ледяными губами прямо в нервно шевелящиеся уста, молящие о пощаде. Роман Акакьевич впал в забытьё и плохо помнил о последующих событиях.

Брунгильда же сильным низким голосом приказала Айрату:

— Поехали!

Господин Клычков, старый прожжённый вампир, стоял над котом Мотолыжниковым. Зорким оком он всматривался в то, как его верный товарищ как ватную куклу переворачивал раненого бобра Ниофана, с одной стороны, на другую.

Кот изо всех сил изображал мастерство по производству струй из раненых бобров. При этом не имея ни малейшего представления, как она, эта струя, делается.

Бобёр Ниофан, обмерев от неясной цели своего вращения в мощных и цепких кошачьих лапах, предпочёл казаться совсем не живым. Надежда, что всё само по себе рассосётся, и о нём уже окончательно забудут никак не умирала в нём.

Стояла зима! На пронзаемой всеми местными холодными ветрами дачной террасе мрачное забвение сменилось деловитой суетой. Магнитофон молчал и только поскрипывала и всхлипывала болтающаяся на проволоке лампа освещения.

— А что она такое, струя бобра? — низко прогундосил, опрашивая кота, огромный Клычков.

Он стоял во весь свой высоченный рост. Седая всклоченная голова почти упиралась в потолок. Простая холщовая серая рубашка была ему мала и расползлась на белой груди.

Рукава рубахи разодраны, на мощных запястьях и в других местах ткань бахромой болталась над синевато-белой вампирской кожей. На нём висели панталоны из разряда голубоватых кальсонов, неизвестно когда, где и кем пошитых.

Сколько Клычкова помнили в этих краях, он всегда носил их. Они были короткие старику и растянутые в мешки на коленях.

Эти подштанники обтягивали большие и неуклюжие ноги старика по самые щиколотки, выпуская вниз огромные голые ступни хозяина с почерневшими, давно нестрижеными ногтями. Они постукивали по полу террасы, когда Андрей Андреевич передвигался по ней.

— Струя бобра — это живительная его внутренняя влага, получаемая путём отжима бобра до полной потери им сознательности. — мяукал небылицы Мотолыжников.

В глубине себя вампирский кот жалел, что не догадался в интернете поинтересоваться настоящим видом сего напитка с таким красивым названием.

Вампир Клычков покачал головой и в раздумье произнёс над котом:

— А как ты, Мотолыжников, его отжимать будешь? Путём скручивания или методом вытягивания?

«Вот пристал с этим бобром!» — нервничал про себя котяра. Он пытался изо всех сил привести лживо прикидывающегося мёртвым бобра в чувство. Может, сам сознается, как из него струя получается!

Ниофан слышал обмен звуками между двумя чудищами над ним, и справедливо полагал, что шум происходит по его поводу. Задних раненых лап бобёр вовсе не чувствовал. От этого они и его хвост стучали и били по полу с особенно громким стуком при каждом вращении тела котом Мотолыжниковым.

— Скручивать его никак нельзя — убьём животину. А этого нам не надо, — гундел и пыхтел в рассуждениях Клычков, — значит будем тянуть, причём медленно и тщательно.

— А откуда же эта струя польётся? — задал следующий вопрос старый вампир. Клычков пихнул голой ступнёй Мотолыжникова, чтобы тот отвечал, а не отмалчивался в своём показном усердии по переворачиванию бедного Ниофана.

— Известно откуда. Изо рта и из глаз. — соврал кот, присматриваясь, за что бы зацепить передние лапы бобра для его растягивания.

«А вообще, в этой струе хоть капля крови имеется?» — глубоко помыслил вампирский кот. Учёное любопытство и наблюдательность ко всему новому и ранее не испытанному взыграло вдруг в его внутреннем устройстве.

«Гвоздями, что ли, лапы его прибить к полу!» — подумал кошачий естествоиспытатель. Мотолыжников принялся лихорадочно водить своими ярко-фиолетовыми глазами по всей веранде.

Свободно валяющихся гвоздей на ней он не увидел. Как и какого-нибудь лежащего без дела молотка.

«Что ж, вязать будем и тянуть, медленно, но верно!» — решил кот и оставил бобра Ниофана в покое. Мотолыжников выставил хвост трубой и медленно начал наматывать круги по веранде, подыскивая устойчивый предмет для привязи лап Ниофана.

Наконец, кот остановился у ножки плетёного кресла, столь любимого Андреем Андреевичем. Обнюхал её, потёрся и заурчал, радостно поглядывая в лицо Клычкову.

Старик поморщился, но возражать не стал.

— А кто вязать будет? — задал неочевидный вопрос старый вампир. Кот потупил взор, сел на задние лапы и начал тщательно вылизывать одну из передних.

— Нет, нет. Так не пойдёт. Так подарки не делают, — возмутился Клычков, — ты же презентовал нам струю бобра, а не мучения бобра от получения этой струи. Так что делай с ним что хочешь и меня сюда не впрягай.

Тут Ниофан громко вздохнул и что-то неразборчиво сказал. У него оказался тонкий детский голос, он простонал им нечто важное для бобра и нечленораздельное.

Клычков и Мотолыжников замерли от удивления.

Бобёр ожил, открыл маленькие глаза и начал шевелить усами, грызя прижатые друг к другу передние лапы. При этом он издавал этот детский звук, как будто упрашивал о чём-то или жаловался на кого-то.

Мотолыжников бросил лизать лапу, поднялся, подошёл к Ниофану и внимательно обнюхал его. Спасительная мысль пришла ему в голову.

— Что он говорит? — спросил Клычков. Выражения изумления стёрлось с его лица. Оно заменилось привычной старику гримасой уныния, снисхождения и долготерпения.

Кот начал мяукать, расхаживая у него под ногами туда и сюда, грациозно изгибая свою спину при поворотах.

— Как нет струи? А зачем же ты его притащил сюда? — перебил Мотолыжникова Андрей Андреевич.

Он заметно расстроился. Лицо его презрительно и удивлённо скривилось и таким оставалось в продолжение всего разговора с презренным Мотолыжниковым.

Но кот не замечал этого оттого, что не смотрел в лицо своему другу. Он предавался любимейшему занятию — словоблудию!

У него выходило и то, что «незнание есть совершеннейшее разворачивание будущего знания…». Потом, что «бобёр есть хрупкий зверь, не сознающий собственного, я и теряющийся в самоощущениях…».

Продолжил кошачий врун пересказом легенды про следующий раз. Тогда де он представит своему лучшему другу наипрекраснейшую струю самого сильного, самого крепкого и духом и здоровьем бобра.

Клычков опустил своё тяжёлое тело в любимое плетёное кресло. Развалился в нём, закрыл глаза и перестал обращать внимание на что-либо постороннее.

Мотолыжников в конце концов смолк. Перестал крутиться возле его ног и вцепился когтями и зубами в разговаривающего на непонятном языке Ниофана.

Он с надрывом поволок несчастного бобра в дальний угол террасы, чтобы там его оставить и позабыть о нём как можно скорее.

Во время волочения Ниофан продолжал издавать тонкие звуки. Мотолыжников же сильно кряхтел и сопел. То ли от напряжения и то ли от своего кошачьего неудовольствия собственным, несвойственным ему промахом.