Гуськом протиснулись в узкую дверь под надписью «Служебный вход».

Анатолий включил свет и все увидели неширокий коридор, выкрашенный от пола до высоты человеческих глаз в мерзкий зелёный цвет. Жёлтые двери торчали по обеим стенкам.

Толик захромал к самой дальней левой. Повернул торчащий в ней ключ и пролез в тёмное открывшееся отверстие. Вспыхнуло электричество, и глазам оказавшейся в комнате компании открылась милая картина убогого лётного быта.

Двухъярусные кровати торчали в два ряда до середины комнаты. За ними, ближе к выходу стоял стол под клеёнкой с зелёными и красными цветочками.

Рядом была белая, плохо выкрашенная тумбочка. На ней монументально торчал высохший, весь в разводах пустой графин. Шесть гранёных стаканов выстроились на великолепном серебристом подносе.

Над тумбой висела тоже белая полка, на которой ничего не было. Вдоль стола расположились деревянные стулья с красной замшевой поверхностью на сидениях.

У референта отлегло от души — лавок бы вдоль стола он не вынес!

Клеёнчатая скатерть была прижата к поверхности тяжёлой огромной медной пепельницей работы какого-то старого мастера. В воздухе, над всем этим богатством витал запах сырости и забвения.

— У нас здесь хорошо, тихо и тепло. — начал, было, Толик, сверкнув глазами, но осёкся продолжить, увидев свирепый взгляд референта.

При неоновом свете комнатных ламп вся компания принялась вглядываться в Толика. Тут ясно открылась особенность его глаз — огромных, прозрачно-голубых, проникновенных, как-то непривычно глядящих в мир — по-доброму и без осуждения.

Выражение лица у техника тоже казалось просветлённым. Черты его сложились так, что Толик как будто улыбался всё время… У него был вид человека, заранее простившего другого за всякое вредное действие. Случившееся или которое только случится.

Он стоял, кривясь у двери. Весьма довольный обозревал всех, призывая насладиться радостью от наличия такого хорошего места для отдыха.

Радость эту разделили не все, вернее сказать, никто из пришедших. Трудно было столичной публике так отнестись к этой комнате.

Особенно всех поразила шеренга кроватей, заполнившая небольшое пространство чуть ли не целиком. Роман Акакьевич даже хмыкнул от удивления.

В его загруженном мозгу всплыл обрывок впечатления то ли из подросткового лагеря, то ли ещё откуда, где он с радостью заползал на такую спальную конструкцию.

Мазку представилось армейское помещение — казарма, с длинными рядами похожих кроватей и с шестичасовым утренним громким гимном. Подъём и построение подле них и затем крайне неудобная заправка второго этажа с отбитием кантов по краям тёмно-синих одеял.

Начальнику охраны и его подчинённым припомнился тюремный барак из ментовских сериалов. Много дребедени и дряни входило в неусыпные души во время оберегания тела шефа.

Кровати были пустыми, раздражённо скрипели и дребезжали пружинами при касании их.

«Часа два выдержим! Куда деваться!» — подумалось референту, но на всякий случай он подошёл к шефу и спросил негромко:

— Может, на такси в город уедем, Роман Акакьевич!

Но взгляд шефа был весел, без обычного тумана внутренней загруженности! Господин Дюн был впечатлён, чего с ним не случалось уже лет десять!

Приключение на некоторое время вывело его дух из состояния блаженного неведения. Он давно уже не обращал внимания на всегда присутствующие мелочи.

Комфорт, вкуснейшая еда, возможность перемещаться куда угодно, в любой момент остаться одному были обычной средой Романа Акакьевича, как вода для рыбы. Единственное что ещё хоть как-то трогало и шевелило его душу были поступления на банковские счета…

— Ждём здесь! — коротко бросил он своему осторожному референту. Затем скинул с себя пальто «Китон Блю Викунья» на руки подскочившему охраннику.

Тот ловко поймал вещицу. Но не знал, куда её аккуратно повесить или приложить — вешалки и даже крючков на стенах не было.

Роман Акакьевич протиснулся вдоль края стола. Отодвинул центральный стул и сел, положив локти на стол перед собой, будто бы готовясь к важным и длительным переговорам.

Один из охранников невзначай оказался сзади Толяна и стал держать хромого в поле своего зрения. Все постепенно разделись и разбрелись по комнате, прилаживаясь и обустраиваясь к ожиданию.

Машина не пришла ни через два часа, ни через десять…

«Спасибо за лайки и библиотеки! Это очень вдохновляет писать дальше. Куда делись микроавтобусы?»

Скука, скука, скука!.. Где же тут человек? Где его целость?

Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь?

И.А. Гончаров

Два чёрных люксовых микроавтобуса двигались по шоссе. Ямы под колёсами не попадались, но асфальт перекатывался какими-то волнами. От этого шофёр передней машины вёл её на невысокой скорости, плавно покачиваясь в удобном кресле из кожи.

Смеркалось! Ехать до цели оставалось около полутора часов. На трассе было почти пусто. Бегущий под машину асфальт временами пересыпало снежными струями от сильного бокового ветра.

«Погода — дрянь, но бывало и хуже!», — подумал водитель. Переключил радиостанцию на более радостную, с солнцем музыку.

Пространство вокруг дороги было открытое, слегка заснеженное и уходило очень далеко. Мелкие огни слева мерцали на горизонте и медленно уходили назад.

Водительский взгляд скользил по уносящимся снаружи насаждениям, столбам электропередач и бесконечной степи, казавшейся ровной и пустой как лист бумаги.

Из динамиков понёсся стройный детский хор, задорно распевавший: «А ну-ка, песню нам пропой весёлый ветер!». Водитель хмыкнул про себя: «Да уж ветерок действительно весёлый» и нажал на кнопку переключения радиостанций.

Начался поиск волны и сразу же остановился. В аудиосистему микроавтобуса сквозь помехи и треск прорвался моложавый голос. Он произнёс простые слова, прокричал словно сосед по даче другому через забор:

«Шестнадцатый шестому… шестнадцатый шестому…нет луны, сегодня нет луны…» — и отключился. После громкого щелчка появился другой голос, он спокойно пробасил в ответ:

«Понял, к Тюмени подойдём, откорректирую…». Дальнейшее водитель не разобрал.

«Авиадиспетчеры, что ли?!», — вяло подумал шофёр и опять нажал кнопку автопоиска. Но ничего другого не нашлось!

Первый голос в динамиках неожиданно громко и без всяких помех произнёс в пустоту салона:

— Ты что ничего не боишься?

Водитель вздрогнул от неожиданности. Оглянулся на пассажирское сидение рядом с собой и смачно выругался.

Затем продолжил с лёгким интересом вслушиваться, не отвлекаясь от дороги, как эти переговоры продолжатся! Он включил фары освещения и с наслаждением занялся привычным делом — внимал как шуршат шины, и дорога бежит под авто, долгая и пустая.

В эфире опять случилось переключение, сквозь щелчки прозвучал далёкий бас:

— Я шестой, я шестой…шестнадцатому… он тебя слышит, но не слушает…, не понимает, действуй по его простоте, согласно институции…

— По обычаям с ним, по обычаям! — мерзко захихикал он и отключился.

— Шестнадцатый понял! Действую, только имени не знаю! Мне нужно имя! Имя дайте?

Бас включился опять:

— Я шестой…Имя ещё не разобрал! Не вижу пока имени!

«Какой интересный разговор! — помыслил водитель. — Но почему другие станции не включаются?». Он начал в ручном режиме менять волну на радио, но приёмник как будто бы заело на этих двух странных переговорщиках.

Снова произошло включение, и первый голос, запинаясь, ломая ритм и проглатывая окончания, заунывно затянул:

«Когда луна отвернёт свой лик, и Эрец ха-Хаим станет пустым и безлунным, надо остановиться на перекрёстке дорог тихим и уединённым. Возьми пергамент страха, ждущий уныния и терпения, и изложи на нём небу и земле терзания своей души — страхи, тревоги, шрамы от прошлого.