— О чём? — уныло протянул Испытуемый.

— О том, кто ты, Казимир Иванович? Стыдно тебе за твою жизнь или есть чем гордиться в ней? Или, может быть, есть и за что стыдиться и есть чему восторгаться?

— Сбереглась ли твоя бессмертная душа или истёрлась о будни. Откуда ты выводил поступки свои? Из души или холодного расчёта?

Испытуемому на стуле стало нехорошо! Он очевидно терзался всё больше и больше от этой беседы. Он видел её важность и не понимал, для чего она нужна.

Тело его ёрзало по стулу, вихрь чувств и мыслей снова превратился в маленький крутящийся ураган и заполнил комнату.

Но главного он никак не мог сформулировать. Произнести такое, чтобы укрепиться духом и пройти нынешнее испытание.

Жизнь его, длинная и извилистая, начала постепенно проявляться разными эпизодами, однозначными и не очень, приятными. И теми, о которых он позабыл, выгнав их вон из памяти.

— Жил как все, — проговорил Испытуемый и вздохнул.

— А помнишь свой сон? Про девушку Юлю? — не унимался дотошный Казимир Иванович. Испытуемый кивнул и вытер глаза рукавом пижамной рубахи.

— Так и не встретил её, — отметил полушёпотом Испытуемый и ещё раз протёр глаза рукой.

Свет настольной лампы падал на сгорбившуюся фигуру. На опущенную седую голову. Выхватывал из темноты неровную линию плеч в пижаме.

Казимир Иванович наблюдал себя из своего таинственного сумрака и думал: «Неужели это я? Отчего я такой неуверенный и неготовый к этой встрече?!».

Тут же себе ответил: «Редко кто готов! Знаем твёрдо и верим, что будет день завтрашний, похожий на сегодняшний, как сегодняшний похож на вчерашний!».

Мысли его затуманились и подступила грусть: «Но когда-то будет перемена, ожидаемая, но вместе с тем неожиданная, и исчисление дней для всякого кончится!».

— Наверное, я умер. — голос Испытуемого прозвучал громко и чётко. Он подобрался, выпрямился на своём стуле и стал говорить, обращаясь к судящей стороне:

— Но я не готов к смерти. И никто не готов. Теперь я вижу, что она не похожа на сон. И мне тяжело об этом думать.

— Я жил, как и другие — то торопясь, то не зная, куда девать время. Много ли радости было у меня, много ли счастья? Я не знаю!

— У меня остались только память и страх. Память о счастье, хотя это не само счастье. И страх за неотвратимо укорачивающуюся жизнь.

— Что ты хочешь от меня? Чтобы я покаялся и исповедался перед тобой? Так я этого не умею, не приучен!

— Говори, — попросил Испытуемого Казимир Иванович, — продолжай, пожалуйста!

— Я и говорю, что я вам неинтересен.

— Я такой, как все, как Ионыч из шестой палаты, как Пётр Семёнович из восьмой. Мы жили, пожили, да ничего не нажили. Наше время кончилось ещё лет тридцать тому назад, а к новому мы до сих пор не привыкли!

— Был ли я добр? Наверняка!

— Был ли я злым? Тоже наверняка!

— Грешил ли я? Опять-таки, наверняка!

— Осознаю ли я это? Теперь точно осознал. Здесь, перед вами.

— Хочу ли я это осознавать? Нет, не хочу!

— Эти мысли затмевают остатки света в моей душе. Мы все идём по жизни сюда, усталые и равнодушные, и не знаем, в какой момент между прошлым и будущим остановимся, чтобы встретиться с вами и поговорить.

— Отпусти ты меня, мил человек!

Испытуемый смотрел прямо в лицо Казимир Ивановичу. Глаза его были наполнены мольбой и слезами. Он скрестил большие руки в нечистых пижамных рукавах на груди своей, крепко прижав ладони к куртке.

Судья смотрел на него и чего-то ждал ещё, но Испытуемый молчал.

Тогда Казимир Иванович сказал:

— Иди.

Потом встал, нащупал кнопку на ламповой подставке и выключил свет.

Старик очень устал! Ему не хотелось уходить от этого стула. От стола с одинокой лампой, от привычной сумрачной неизвестности.

Испытуемый сделался родным ему существом. Всё знающим о нём, всё понимающим о нём и ни разу не осудившим его. Хотя, наверное, было за что! За оставленную в другом месте жизнь и за суровые воспоминания о ней.

«Ну что ж, сказать больше нечего!» — подумал Казимир Иванович. Принялся ощупывать глазами темноту в надежде что-нибудь там увидеть. Надежда не оправдалась — оттуда проистекали звенящее молчание и сгустившийся сумрак.

Всё здесь затаилось в ожидании, когда Испытуемый слезет с этого шаткого стула и начнёт своё движение в выбранном направлении.

«К выходу? К исходу? Куда…?» — вопрошал внутри Казимира Ивановича комок сжавшихся в страх неизвестности нервов.

Казимир Иванович опёрся рукой на стол в намерении подняться, но не поднялся, а откашлялся и всё-таки спросил неизвестно кого.

— А можно мне узнать… что это за место? Где я нахожусь? — он подумал о нескромной сути вопроса из-за ясности ответа. Но не смог сдержать себя и добавил — В каком учреждении?

— Не у кого спрашивать, — издалека словно ветром принёсся слабый звук ответа. Спрашивающий находился уже в другом месте. Но уши опустошённого Испытуемого услышали его, — пройдите к вратам!

— А разве вы меня не направите? — ещё раз спросил Казимир Иванович без всякой надежды быть услышанным. Скорее даже не произнёс, а подумал про себя. Он совсем загрустил, понимая, что отвечать больше ему не станут.

Казимир Иванович встал. Потоптался около стула, определил маршрут в обход невидимого стола справа.

С теплотой постарался запомнить напоследок это загадочное место. Лампу с родным конторским изгибом. Но не стал стараться, вздохнул и пошёл.

Вся скромная обстановка собеседования уехала куда-то назад и в сторону, как уезжают декорации с театральной сцены.

Сначала он учащал шаги, инстинктивно стараясь не опоздать. Потом пошёл медленнее, прогулочным темпом.

Вокруг него плыл туманный сумрак, в котором ничего не ощущалось. Была полная тишина: не было звуков ходьбы, ни ударов сердца, ни учащённого дыхания, каковые случаются при быстром и долгом передвижении.

Казимир Иванович решился закрыть глаза. Заложил руки за спину и побрёл своей тайной тропой. Он вспомнил любимые прогулки в парке имени Свиридова, где он некогда нагуливал аппетит, сон, и прочие полезности для организма.

«Стой, раз, два!» — родилось у него в голове Казимира Иванович. Мужчина встал и открыл глаза.

Перед ним были две двери. Широкая и узкая! Обшарпанная и очень обшарпанная. Торчали прямо посреди сумрачного тумана.

Та, что шире, была не заперта, в ней просвечивала щель, и она даже время от времени глухо постукивала, как будто от сквозняка, хотя никакого движения атмосферы не было.

Старик подошёл к ней. Рука его потянулась и дотронулась до поверхности — холодной на ощупь и бугристой от странной резьбы на ней.

Казимир Иванович нащупал на двери металлический цветок и рядом чуть большее металлическое лицо с провалами для глаз. С широко открытым ртом и языком, вывалившимся оттуда.

«Что я ищу? Ответа или покоя? Или просто мне надо встать, передохнуть и брести дальше в неизвестность среди этой вечной серой тьмы?».

Рука его дрожала на отполированном лбу металлической головы, торчащей из украшения на двери.

«Здесь нет места усталости и отчаянию, к чему мне отдых!» — сказал он себе в очередной раз и пошёл к узкой двери.

Испытуемый опять вытянул руки перед собой и упёрся в неровные вертикальные доски двери.

Она была наглухо закрыта. Старый сторож стал искать ручку или замок на ней, но ничего такого не нашёл.

Старик стоял вплотную к двери, упёршись лицом в неё, и изучал в оцепенении ближайшую доску. Он разглядел какие-то неясные неровности в темноте и больше ничего!

Испытуемый ещё раз толкнул дверь, но она даже не шелохнулась! Тогда Казимир Иванович повернул к широкой двери, сделал к ней шесть шагов и толкнул её. Та легко поддалась его усилию, распахнулась на всю свою ширину, и Испытуемый вошёл в неё…

Он дорог мне не в силу злата

Не хитростью и не игрой,