— Они все здесь! Эти люди здесь, вон сидят вдоль стен.

Толик привстал из кресла и принялся вглядываться в сумрак, но ничего не увидел. Тогда он включил фонарик на своём телефоне и принялся обшаривать им помещение господина Дюна.

Слабый свет выхватил из темноты лица сидящих в молчании людей. Они встречали удивлённым взглядом своё освещение. Некоторые принимались хлопать глазами и прикрывать их руками.

Лица были бледными, непроницаемыми, а сами посетители выглядели не столь свободными и раскрепощёнными, какими видел их Толик.

Поводив фонариком, Толян обнаружил, что народу сидело вдоль стен довольно много. Но при этом ничто не выдавало их присутствия в комнате. Никаких других звуков, кроме каминных не было слышно!

— А почему они молчат? — воскликнул Толик, придя в сильное недоумение от такого зрелища.

— Ну, потому что им больше нечего сказать. Они уже всё, что им надо попросили и вот теперь ждут, — Роман Акакьевич лениво взмахнул рукой и уронил её на широкий подлокотник кресла.

Толик увидел среди белеющих в темноте лиц давешнюю девицу. Она смотрела на него испуганно, с какой-то надеждой и мольбой, крепко сжав тонкие чёрные губы.

— А почему они не уходят?! — неуверенным голосом тихо спросил Толик.

Роман оторвал голову от кресла, повернулся в сторону Анатолия и посмотрел на него неприязненным взором.

— Не хотят, — проскрипел он изменившимся голосом, — или не могут.

— Вернее сказать так. Некоторые не хотят, а другие уже не могут, — глаза Романа стали отстранёнными и хищными, как будто бы речь шла о его врагах или пленниках. Он явно сердился и был недоволен упоминанием о присутствии здесь, в некоторой отстранённости от него, людей.

Толян повесил голову в глубокой задумчивости.

Ему стало жалко пленников! Он увидел несвободных, попавших неведомыми путями сюда собратьев и сестёр, связанных какой-то тайной со столь же несвободным Романом Акакьевичем.

Толик ощутил, что господин Дюн с удовольствием отделался бы от их присутствия, но не может этого в силу неведомых ему причин.

— Отпустил бы ты их, Рома!

— Отпустить? Как будто я держу их здесь на верёвочках. Все эти люди совершенно свободны. Просто теперь они стали частью этого места, и поэтому никуда не хотят.

— Уходите, — вдруг громко, на всё тёмное пространство вскричал Роман. — вы мне больше не нужны!

Но никто не вскочил, не зашевелился, не задвигал стульями и не начал переговариваться. Всё осталось по-прежнему, в тишине люди ждали и мучились на своих местах, но не желали покинуть таинственный кабинет господина Дюна.

— Ну вот, видишь, — с некоторым удовлетворением проговорил хозяин кабинета, — я их гоню, но просители здесь, не хотят уходить! Может статься, там, за дверью, их ждут проблемы, тяжёлая работа, вся та суета, которая отчего-то называется жизнью! А здесь темно, тепло, тихо и спокойно.

Роман вскинул голову. В глазах его заплясали отражённые огни камина.

— Толик, те, кому надо, давно ушли. Здесь остались лишь те, кому нужно это место, — он махнул рукой туда, за кресло, — наверное, в их жизни им чего-то не дали, или им не хватило. Не знаю.

В дверь постучали. Господин Дюн не стал сразу отвечать и проявлять себя, может быть, надеясь, что их с Толяном оставят в покое. Постучали чуть громче, проявляя настойчивость и нетерпение. Роман Акакьевич громко сказал:

— Войдите!

Дверь бесшумно отворилась. По полу, в сторону кресел с лёгким стуком направились женские туфли, и воздух наполнился тёплым ароматом изысканных духов.

Ольга Сергеевна, как всегда прекрасно одетая, в отличной служебной готовности к любым обстоятельствам вынырнула из темноты. Она безошибочно выбрала кресло с телом хозяина и, склонившись к нему, выговорила:

— Рейс Икс Ку пятьсот одиннадцатый! Пребывает около часу ночи! В аэропорт надо приехать не позже половины первого!

Василий любил гитарный аккорд соль мажор.

Он медленно провёл большим пальцем руки сверху вниз по гитарным струнам. Слушал, как басовая соль украшала низким тоном мажорный и оттого светлый аккорд.

Затем Ангел поменял положение пальцев на грифе. Склонял голову ближе к инструменту. Закрыв глаза внимательно слушал стройный и благозвучный аккорд на основе до мажор.

Точного названия он не помнил, но оно было "страшным". Септ аккорд или даже что-то с повышенной «ундицимой».

Василий не любил чистый звук открытой струны. Потому что он начинает гулять по всей неровной гитарной деке. Звучит уж очень объёмно, и оттого не выразительно.

Зато, если зажать указательным пальцем ми на пятом ладу второй струны и тронуть её, то можно получить настоящее наслаждение. Звук сочится и капает густой, сладкий, как падающий мёд с чайной ложки.

Василий тянул эту ми для мяукающего бенда и слушал звучание до бесконечности. Звук плыл и истончался в глубине инструмента, как голос живого существа, молящего о чём-то своём.

Жёлто-оранжевый лучи редкого в эту пору солнца влетели в окно. Они бродили по пыльному воздуху и утыкались в светло-зелёные унылые обои квартирной стены.

В струях света взмывали вверх и планировали вниз мелкие пылинки.

Около окна стоял небольшой письменный стол и стул одинакового плотного бежевого цвета. На столе возвышалась белая лампа с абажуром. Под ней лежала открытая на семнадцатой странице тонкая книга.

Створка окна, выходящая в комнату, была приоткрыта. На ставню неуклюже была накинута занавеска. Поэтому свободно ставня двигаться не могла, наверное.

Дуновения холодного ветра из открытой форточки были слабыми. Но силы их доставало для страниц в книге. Листы шевелились и пытались перевернуться. Но опадали на своё место.

На стуле, чуть сбоку от стола сидел Ангел Василий. Тонкими пальцами трогал гитару и слушал её.

Она была великолепна — верхняя дека из массива ситхасской ели. Корпус розового дерева удобен и достаточно лёгок.

Левая рука держала гриф из клёна, гладкий и идеально отстроенный. Форма его была не толстая и не тонкая, с чёткими, невыпуклыми ладами. Корпус покрыт глубоким лаком и играл отблеском вечернего солнца на своих глянцевых боках.

«Да!» — подумал Ангел Василий. Склонив голову и широко открыв глаза, он слушал звук после удара по струнам.

«Гитара — хороша, не врёт!».

Он построил пальцами левой руки какую-то фигуру выше двенадцатого лада и опять тронул струны. Прислушался и услышал, как инструмент певуч и точен в верхнем регистре.

«Великолепно! Держит строй и всё тут!» — восхитился Ангел и задумался, чтобы такое ему исполнить.

Когда-то он был крепким любителем гитарной игры. То есть извлекал звук не простым ударом по струнам.

Василий применял некоторые приёмы и переходы между аккордами. В основном опирался на извлечения интересного и порой необычного звучания.

Поддержать подвыпившую компанию песней у него редко получалось. Да и то в те времена, когда он сам выпивал.

Всегда находились люди, которые громче играли. Лучше и звонче пели, Василий берёг свою гитарную любовь, особо не показывая её никому.

Народ чаще всего просил простых песен. Василий тоже их любил, но вот толком ничего дать не мог. Потому как текстов целиком никогда не мог запомнить.

Наверное, в душе он был настоящим музыкантом, для которого инструмент был всем. Начав за здравие в своих песенных упражнениях на публике, ангел терялся в словах.

Бросал играть на полуслове и искал, кому бы поскорее отдать гитару. Для более бойкого поддержания компанейского духа.

В гулкой квартире с грохотом и эхом ожили часы с древней кукушкой. Они отбили три часа пополудни и долго ещё успокаивались, производя в пустоту негромкое внутреннее жужжание.

Ангел, кряхтя и с неудовольствием, отставил от себя инструмент. Ещё раз окинул взглядом гладкие обводы, погладил струны рукой. Затем поднялся и аккуратно положил гитару на небольшой диван, стоящий у стенки напротив.