«Смирись, Джон!» — сказал Холл себе!

«Смирись и прими свою судьбу так, как принял её мистер Махлоу из Пенсильвании — с гордо поднятой головой и с чистым сердцем!» — повторял он. Дырявый Эрп Блэйк вязал ему руки и ноги, усадив на землю посреди молчаливо стоящих братьев.

И всё-таки старина Эрп достал из голенища орудие убийства — арканзасскую зубочистку. Кинжал с шестнадцатидюймовым обоюдоострым клинком, хищно блеснул в его руках.

Шериф приблизил к Доку своё страшное бледное лицо.

— Это ты, Эрп? — Док совсем перепугался. Лицо склонившегося над ним типа лишь отдалённо смахивало на физиономию шерифа!

— Это я, дружище Джо! — неровные чёрные губы на белеющим в сумраке круглом лице зашевелились, — я, и не я! При любом раскладе перед тобой стоит твой друг и товарищ, и ты сейчас поймёшь почему!

— Что происходит, Эрп? — Док Холл отчаянно пытался потянуть время. Ему нужно найти спасительное слово против этой проклятой зубочистки.

Ледяной страх охватил лекаря. Сердце медленно и гулко билось в пустеющем теле, как поминальный колокол над городом.

Свет луны стал нестерпимо ярким. Пряный воздух гор сгустился, став липким, и завибрировал в такт гортанным звукам.

Низкое длинное «о» переходило в короткое «а», обрывающееся щёлканьем языка и молчанием.

Братья Блейк спешились и окружили лекаря, образуя полукруг. Они подёргивались в такт издаваемого ими же древнего заклятия.

Дрожало всё: земля, кусты и горы с долиной. Над ними с неподвижной мёртвой улыбкой устроилась луна — ночная мать упокоения.

Страх вытек из Дока Холла во врата вечности. Они открылись теперь для несчастного лекаря! Тело его наполнилось мощью древнего заклятия. Как гулкий сосуд под испепеляющей звездой пустыни наливается прохладной водой из источника в долгожданном оазисе.

Холл теперь вибрировал заодно с песней «вечных». В доктора входило каждое слово, каждая нота, зовущие к перерождению для хрупкой бесконечности.

Древняя таинственная песня была о любви к людям. О желании быть неразделимым с каждым из них. Она взывала к перерождению из «исходника» в новую, сверхчеловеческую сущность.

Великое дело — исцеление от смерти сулил обряд посвящения. Жажда, великая жажда исходила от древнего заклятия! И эта жажда должна была стать смыслом бытия!

Эрп Блейк, сел на корточки возле затихшего Дока. Он положил руку, ему на плечо и издал звук похожий на короткое слово.

Но Док его уже не слышал! Он сидел неподвижно, вскинув голову к луне. Его неподвижные глаза, прозрачные в холодном свете, были глазами восхищённого человека, увидевшего красоту собственной смерти.

— Он готов! — негромко бросил в сторону братьев Эрп. Сняв перчатку с левой руки, шериф поднёс к раскрытой бледной ладони остриё кинжала.

Братья замолчали, оборвав пение. Всё стихло, исчезли звуки ночи! Горы и долины замерли в ожидании. Мрачные, неподвижно стоящие на открытой горной поляне фигуры застыли над одной, кротко сидящей на земле!

— Прими этот дар, старина Док! — громко произнёс старший Блейк и провёл лезвием по своей ладони. — Да будет вечность для избранных!

Чёрная кровь тягучими каплями выступила из надреза. Несколько из них сорвались вниз и ядовито зашипели, прожигая сухую траву.

Эрп Блейк — отважный человек, шериф, картёжник и сутенёр — протянул окровавленную руку к губам опустошенного лекаря Джона Холла…

Луна сияла холодным голубым светом.

Огромная северная страна спала чутким и болезненным сном под снегами и льдом.

Посреди великолепия заснеженных полей и лесов, на террасе дачного дома сидел в плетёном кресле вампир Клычков и дремал.

Напротив, в другом плетёном кресле, сидела вампирша Козинская, девица неопределённого возраста. Она считала себя отвратительно роковой женщиной, и потому предпочитала выходить в свет в антикварном дезабилье своей первой жертвы — баронессы фон Туппенберг.

Той самой, которая прославилась в далёких отсюда местах весьма низким коварством в присвоении капиталов и имущества своих сорока убиенных мужей.

Рубильник серебряного электрического стула уже упал в контакты правосудия. Начиная дымиться на нём, баронесса широко открыла маленькие глаза и крикнула:

— Брунгильда! Я знаю, ты здесь, со мной!

Но Брунгильды Козинской уже не было с ней!

Она без снов спала в полусгнившем, рассыпающемся гробу где-то под Могилёвым.

Гроб был арендован ею у местного подельника по ночным налётам на спящих белорусских, польских, еврейских и прочих граждан. Он обходился ей в два галлона крови, очищенной по новейшему методу — внутрисосудистым лазерным облучением.

Но подельнику доставался лишь полгаллона от обещанного. Брунгильда, в силу своего характера, не имела сколько-нибудь значимого терпения. Она раз за разом употребляла большую часть арендной платы при очередной попытке доставить кровь.

Ей не была свойственна простота!

В этом милом рассохшимся гробу она спала из-за обстоятельств бурной мотыльковой жизни! Непосредственность бытия и абсолютная неосторожность к чужим мнениям и чужим вещам мешали ей.

Обладание имуществом, слишком дорогим, чтобы принадлежать Брунгильде, приносило только хлопоты. Иногда даже заставляло женщину быстро, очень быстро переменять своё местонахождение! Проще сказать, бежать, и бежать без оглядки!

Начались хлюпанья заунывной песни. Звуки шли из полученного по какому-то вампирскому случаю раритетного кассетника со сломанной клавишей перемотки «вперед».

Магнитофон стоял на полу веранды, около кресла Клычкова и в который раз крутил суперхит одной навозной группы. Хозяин его очень любил. В нём грустным мужским фальцетом сообщалось о приближении северного циклона с осадками и о том, что на дорогах опасно и гражданам лучше остаться дома.

Пел отнюдь не Андрейка!

И это порой радовало, а иногда огорчало старого вампира Андрея Андреевича Клычкова!

Протянув белую, с зеленоватым отливом кожи руку, Брунгильда Козинская украдкой зацепила высокую бутылку дорогой бургундской крови. Старалась не греметь посудой и не звякать о стекло, надетым на указательный палец кольцом с камнем в два карата.

Девица бережно пронесла бутылку над стеклянным мозаичным орнаментом сверху дачного столика. Затем наполнила гранёный стакан почти доверху.

Пыталась быть осторожной, чтобы не привлекать внимание к своей главной черте — получать блага даром! Бутылку она поставила подле себя. Хотела поставить тихо, но всё-таки ёмкость произвела звук при касании дном о стекло на столике.

Клычков недовольно качнулся в кресле, но глаз не открыл и ничего не сказал.

— Дело надо делать! — с апломбом, утробным голосом начала шипеть Козинская, — а не спать по ночам!

Она приоткрыла клыкастый нежный рот и смахнула раздвоенным языком чёрную капельку крови с уголков тонких обескровленных губ.

Вампир Клычков поднял правое веко и присмотрелся к совершенному лицу воровки, ещё более прекрасному на холодном зимнем ветру.

Мечущиеся от метели снежинки пытались прилипнуть к фарфоровой коже светской львицы, найти там тепло и превратиться в мелкие дрожащие капельки, столь милые на коже любой женщины. Но ни для них, ни для кого другого тепла в этом теле не было!

В своём отчаянном неглиже, полуживая, полумёртвая, вытянувшая стройные белые ноги с чёрным лаком на пальцах ступней Брунгильда Козинская была холодна, расчётлива и очень соблазнительна!

Урождённая когда-то полунемка, полурусская, а ныне вампир-космополит, эта женщина не знала покоя и обладала удивительной способностью огребать приключения на свою…

«А ведь у неё и взаправду прикус неправильный» — отметил в который раз Андрей Андреевич!

Раздался хлопок лопнувшего пузыря от жвачки. За ним ещё один, и ещё несколько. Затем полилась мелкая барабанная дробь этих звуков!

Клычков недовольно пошевелил левым плечом и растянул рот в гримасе.