Сверху протянулась рука обиженного на неё товарища с горящей зажигалкой. Девушка, бросив недовольный взгляд на мужчину, наконец прикурила.

— Вы для чего здесь? — спросил Анатолий у девицы с сигаретой напротив.

— Не знаю. У нас всё решает Гамельн. Сказал: сегодня едем к очень нужному человеку. Мы поехали!

Хоровод на террасе постепенно стих, все устроились тем или иным образом и принялись разговаривать в ожидании дальнейших распоряжений. Молодца в тёмных очках не было нигде видно. Наверное, он всё-таки прошёл в заветный кабинет Романа Акакьевича.

— Мы боремся с непониманием и затмением людским, — лениво высказывалась Дарья Алексеевна, попыхивая сигареткой в своих выпукло выкрашенных губах, — люди ничего не хотят понимать!

— Нет, не так, Дарья, не так! — торопливо загнусавил тип в длинной рубахе над ней. — Люди не темны, а заморочены цивилизацией! Гаджеты, вакцины, машины уводят нас от естественного состояния, разделяют нас и…

— Ах, Артемон, оставьте эти ваши гнусности! — бросила девица своему товарищу. Изящно стряхнула пепел с сигаретки на пол и обратилась к Толику:

— Тусим мы просто. От нечего делать, от благ цивилизации.

Стоящий рядом с ней замолчал и обиженно поджал губы. Анатолий ничего не понял. Значит, решил техник, у этих людей какая-то отдельная, строгая миссия, несмотря на их весёлый, развлекательный вид.

— Так, длиннохвостые, заходим все к Роману Акакьевичу и аккуратно размещаемся в его кабинете, — молодец в тёмных очках вылетел в центр веранды и закрутился. Он махал руками, оглядывался и призывал всех к проходу через заветную дверь.

Люди тотчас вскочили, сорвались со своих мест и выстроились гуськом. Друг за другом они исчезли в глубины кабинета олигарха. Девица на прощание улыбнулась Толяну, вскочила, подхватила мужчину с цепью на шее под руку, и они нырнули в ту же дверь.

Растерянный Анатолий водил глазами по опустевшей террасе перед ним. Он не понимал хоровода сегодняшних посетителей и гостей в никому не нужном, ещё вчера заброшенном дачном домике.

Между тем в брешь из серых туч выглянули солнце и синее небо. Пустота и заброшенность дачи на мгновение, другое изменились.

На полу террасы тут же сплёлся узор из света и тени. За оградой сквозь деревца и заросли образовалась ясная и далёкая перспектива окрестных угодий.

Толик увидел это! Забылись посетители, вздорная болтовня и веснушчатая полная девица с тёплой ладошкой.

Ему захотелось скорее прочь отсюда. Захромать по солнечной кромке тающего снега.

Толян вспомнил, как он проделывал это в Сибае. Как пробирался сквозь оседающие от весеннего тепла сугробы к тёмному и вечно распахнутому входу в родной, дощатый, плохо выкрашенный барак. Там, наверху, за крайним окном на втором этаже притулилась его комната со всяким старым, но таким родным технику-смотрителю барахлом.

Толик подошёл к лестнице. Начал по привычке примеряться, как бы ему поудобней спуститься с неё со своей правой укороченной ногой. Но его остановил голос Романа, далёкий, но ясный, донёсшийся из-за закрытой двери:

— Толик, зайди ко мне!

Анатоль с сожалением кинул взгляд на поверхность земли около первой ступеньки. Он примерился и сплюнул туда сквозь крепко сжатые зубы. Закряхтев, повернулся и захромал в сторону пресловутой двери.

По пути он бросил взгляд на сражающихся грешников, при солнечном свете они не показались такими устрашающими, как при первом знакомстве.

Дверь открылась мягко и беззвучно. За ней был сумрак с намешанными в нём неясными тенями.

Сбоку слева, в глубине Толик увидел мерцающий и дрожащий огонь. Пламя полыхало в высоком камине, с выгнутой в восточный орнамент решёткой. Она отделяла площадку для сжигания дров от всего остального пространства.

Толик повернулся, осторожно прикрыл дверь. Обернулся назад и стал искать Романа Акакьевича в этом скрытом от света помещении.

— Сними верхнюю одежду! — приказал голос его товарища. — Там, у двери, есть место!

Звук исходил из-за спинки левого высокого кресла, одного из трёх, темнеющих на фоне каминного света. Неровные причудливые тени, не торопясь, танцевали на потолке, стенах и досках забитых окон.

Толик подошёл к креслам и увидел в одном из них своего друга. Роман откинулся на высокую спинку и задумчиво глядел на огонь.

Господин Дюн поднял глаза на Толика и кивнул головой в сторону свободного соседнего кресла:

— Присаживайся, — сказал Роман Акакьевич и опять уставился в камин на пылающий огонь.

Анатолий опустился и понял, что тонет в приятном кресле, настолько оно было мягким и большим. Они сидели и слушали треск дров. Смотрели на снопы искр, время от времени рассыпающихся в огромной пасти камина.

Анатолий почувствовал волны тепла, обдувающие его лицо и тело. Ему захотелось отодвинуться подальше.

Он напряг ноги, пытаясь оттолкнуться от плиточного пола и ожидая, что кресло отъедет назад. Но оно не сдвинулось с места ни на йоту. Тогда Толян ещё более вжался в спинку кресла, и от этого ему стало чуть легче, и несколько прохладней.

— Толик, мне надо с тобой переговорить! — сказал Роман. Он неторопливо поднял руку и почесал себе лоб.

— Я поставил подпись под одной бумагой! — господин Дюн говорил медленно, но Толик никак не мог уловить его интонацию. Она казалась то ли печальной, то ли умиротворённой.

— Но я боюсь, что плата за это будет велика, очень велика!

«Какая бумага, какая плата! О чём он!» — подумал Толик. Но вспомнил, что все обстоятельства, окружавшие его с той самой минуты, как ему на голову «свалился» господин Дюн, нельзя было назвать банальными.

— Ты мой старый друг, Толя. Поэтому я и дал тебе оберег. Я знаю, что, когда придёт срок платить по счетам, мои коллекторы явятся ко мне отнюдь не с портфелями.

Он тяжело вздохнул:

— Ты мне нужен, Толя. Как человек порядочный, не испорченный нынешними временами.

— Ты лишён тайных соображений и желаний интриговать. Я хочу, чтобы такой человек был рядом, потому что пока ты здесь и пока ты — это ты, я ещё остаюсь человеком.

— Это важно для меня. Ясно ли тебе это, мой друг?

Что мог ответить Анатолий!

Он не понял ничего из речи своего товарища. Толян увидел, что Роман в нём очень нуждается, и поэтому уйти от него он пока не может.

Все остальные соображения и вопросы стали не важны для Толика. Его внутреннее устройства оставалось при нём. Если кому-то требовалась помощь, то он помогал, как мог и чем мог.

Другое дело, что к нему мало кто обращался за ней!

И, в самом деле, какой помощи можно ожидать от потерянного, хромого и тщедушного человека с яркими умоляющими глазами?

Поэтому на вопрос Анатолий ответил прямо:

— Понимаю, Рома. Говори, что нужно делать?!

— Не уходить, Толя! Потерпи немного, скоро всё решится, и кто-то из нас станет свободным, а кто-то сгинет в тёмное вечное рабство!

— Что с тобой, Роман? Твои слова не понятны и пугают меня! О каком рабстве ты говоришь? И кто из нас может попасть туда?

Роман приподнялся из кресла. Выхватил из темноты длинную кочергу и пошевелил ею горящие дрова в камине. Дрова перевернулись! С них осыпались жаркие искры. Пламя оживилось и принялось жадно пожирать дерево, превращая его в пылающий сморщенный уголь.

— Ты не узнаешь, что это за рабство. И слава богу! — сказал олигарх и снова откинулся в глубины кресла.

В Толяне всё кипело и волновалось!

Он хотел прояснить всё! Ему нужно расспросить Романа о многом и важном, но состояние его товарища не располагало к внятной беседе.

Роман Акакьевич сидел молча, как в коконе, в своём огромном кресле. Толику было совершенно неясно, разрешено ему говорить или нет.

Прошло минут пять натянутой тишины. Анатолий решился нарушить её. Вкрадчиво кашлянув, он задал вопрос о мелком, но очень интересном житейском предмете:

— Роман, а где твои сегодняшние посетители? Куда они делись? Я видел, как они входили к тебе!

Роман Акакьевич равнодушно пожал плечами: