Василий подошёл к столу и всмотрелся в книгу, лежащую открытой на пыльной поверхности. Он увидел стихи:

«…с именем моим не будет покоя,

с песней моей ты не уснёшь,

там, где должны быть свобода и воля,

опутает нас бесконечная ложь…»

Наверху было отчёркнуто малиновой строкой, по-видимому, имя автора. Его звали странно и совершенно бессмысленно — Эйссер.

Василий увидел этого Эйссера — маленького человечка, наполненного всяческими страданиями о своей безызвестности. Невысокий и чернявый, он всё время двигался и суетился.

Вбегал во всяческие учреждения. Носился по ним, хлопотал и совал под нос недовольным редакторам листы с отпечатанными текстами.

Редакторы принимали их и едва взглянув, отодвигали обратно. Через некоторое время недовольный поэт удалялся от них.

Часто огорчённый и несолоно хлебавши. Он, как и любой творец, искал славы и денег, искал и не находил.

Времена изменились!

Они то ли улучшились, то ли ухудшились для поэтов. Так вышло, что их развелось очень много, и заявить о себе стало легко. Но без всякой личной пользы!

Эйссер этого никак не хотел принять, так как родился и возмужал при других обстоятельствах и нравственных запросах. Во времена его юности к пишущим стихи отношение было почти благоговейное.

Но он тогда и не помышлял о творчестве. Его стихи были, возможно, и неплохи, но поэтическая стезя для человеков теперь стала далеко не главной.

Стерев из своего сознания печальное зрелище мятущегося поэта, Ангел Василий вздохнул. Нашёл на столе чистый лист бумаги и чернильное перо.

Он сел на стул, положил лист перед собой на свободное место стола и опять задумался. Надо было оставить важную записку хозяину квартиры. Который должен был появиться здесь через два с половиной часа.

Отщёлкнув замок, он ворвётся в своё когда-то любимое жильё. Бросит на комод в прихожей пальто в капельках от растаявших снежинок.

Скинет красивые ботинки и быстрым шагом подойдёт сюда, к столу. С изумлением уставится на записку, возьмёт её в руки и оглянется. Как будто автор текста притаился сзади него.

Это Василий видел. Но вот текст записки для него он пока не понимал и не ощущал.

Ангел сжал губы и сел на стул. Он нашёл свободное место на столе, аккуратно положил лист и принялся писать.

Василий вывел красивым почерком на бумаге:

«Уважаемый Олег Петрович! Прошу Вас не удивляться сему письму и прошу Вас прочесть его обязательно!

Так как от Вашего будущего решения по предмету, описанному в оном, будет зависеть многое, почти всё. И в Вашей дальнейшей жизни, и в жизни Ваших близких, а также в судьбе очень многих людей, включая…».

Ручка замерла. Василий приостановился и задумался кого бы сюда вписать. Он решил начать с людей, которых Олег Петрович боится и уважает в силу сложившихся служебных отношений.

Ангел начал выводить полностью имя, отчество и фамилии столбиком, по одной персоне на строчку. Должности же он сокращал и коверкал, уповая на сметливость будущего чтеца и на его природное чутьё.

После двадцатой записи очередного человека бумага грозилась окончиться, и Василий подумал, что сложившегося перечня людей и чиновников уже достаточно для уверенности в точном прочтении его записки.

«Хватит!» — решил Ангел, перевернул листок бумаги и перешёл к главной теме своего письма.

«В далёкой стране Венесуэле в тюрьме Виста Хермоса в камере номер девять на полу по совершеннейшей нелепости находится наш соотечественник — Казимир Иванович!

Его положение отчаянное! Он не говорит по-испански! А если б даже и говорил, то ни коим образом не смог бы пояснить, как он туда попал.

Ему нужна помощь, и помощь срочная!

Я прошу Вас, уважаемый Олег Петрович, исправить эту оплошность и вернуть сего российского гражданина на Родину! Я знаю и уверен, что это в совершеннейшей Вашей возможности!

Осознавая исключительность и неожиданность просьбы, хочу подтвердить Вам с нашей стороны некоторое участие в Вашем нынешнем расположении.

Предполагаемое участие, возможно, будет настолько спасительным от того благого дела, которое Вы способны учинить для указанного лица, что Вы и представить себе не можете!

Между тем для Вашего представления о том, какие сферы заинтересованы в возвращение этого гражданина РФ на её территорию. Для сего факта подтверждаю степень нашей информированности обо всех Ваших земных делах и приключениях.

Вплоть до отношений с господином Дюном, включая просьбу Вам от некоего лица о вспомоществовании ему, вашему приятелю Роману Акакьевичу!

Будьте так милосердны, уважаемый Олег Петрович, к судьбе бедного и очень нужного на Родине далёкого пленника — Казимира Ивановича!

Это Вам и зачтётся, и за это Вам благодатью воздастся! Аминь!».

Письмо было завершено! Василий его прочёл два раза и остался недоволен некоторой порывистостью изложения.

Понимая характер очень важного человека, Олега Петровича, он очень надеялся на благополучный исход дела. Ангел знал, что последний, пребывает в некоей сумятице и нервозности от недавних происшествий с ним.

Василий верил, что получатель письма отойдёт от привычной жизненной схемы «Ты мне, я тебе» и пойдёт навстречу пожеланию из этой записке.

«И всё же хотелось быть убедительней, даже, может, и для себя самого», — подумалось Ангелу Василию.

Нужно наговорить, верней описать светлые перспективы для спасения Олега Петровича из его нынешней ситуации, да и вообще спасти заблудшую душу. Но Василий понимал пределы своих полномочий и никогда за них не выходил.

Ангел поднялся со стула. Аккуратно сложил листок пополам и поставил его на книжку.

За окном на тонкой ветке сидела нахохлившаяся птица и недобро посматривала внутрь квартиры. Видела она Василия или нет тот не понял.

Дунул ветер, ветка раскачалась, и птица улетела. От этого порыва воздуха от окна записка Ангела завалилась набок.

Василий поморщился. Схватил сложенный листок и унёс в прихожую. Там положил на комод, придавив крупным камнем розового цвета.

Он решил, что теперь-то Олег Петрович уж точно обратит внимание на его послание и прочтёт столь трепетный текст. После этого он вернулся в комнату со столом, стулом и инструментом. Подошёл к дивану и хотел было поднять гитару, но не сделал этого, а только вздохнул и исчез.

Квартира когда-то принадлежала матери Олега Петровича. В ней он рос, мужал и отсюда стартовал в большой и грязный мир, где довертелся, докрутился до немыслимых высот.

Две комнаты и крохотная кухня, обставленные когда-то покойной матушкой были тайным гнездом Олега Петровича. Нынешний крупный руководитель иногда прятался здесь от всяческих невзгод и тревог.

Так когда-то, давным-давно он скрывался здесь же, в детской, в тёплой постели от ночных страхов под одеялом.

Место было в нынешней жизни уважаемого Олега Петровича уединённым, тайным и почти мистическим. Тут он пребывал в состоянии человека, свободного от кандалов, прибивающих его к уже пройденной и заслуженной жизни.

По квартире мог ходить голым, читать стихи, играть на гитаре, вслух ругать кого угодно или даже просто гримасничать перед зеркалом. За порогом квартиры матушки наш хозяин жизни становился лицом ответственным.

Правильная, принятая в соответствии с занимаемым положением жизнь ожидала его вне этих стен. Во внешнем, завязанном на нём мире, где окружающие с подобающим осознанием относились к значительности Олега Петровича.

В этот раз Олег Петрович мягко прикрыл за собой входную дверь. Старался не хлопнуть ею, чтобы назойливая соседка не услышала, что в квартире кто-то появился.

Хотел бросить пальто на комод, но остановился. Большой розовый камень лежал на нём сверху сложенного листка бумаги.

Мужчина невольно удивился. В прошлое посещение здесь ничего подобного не было. Особенно этого, размером с небольшой булыжник, странного цвета камня.