— А тут откуда?! Какими судьбами в эти края? — Роман допил залпом вино и наполнил себе бокал в другой раз. Тепло и ясность вошли в его душу.

Оказаться с прекрасной и таинственной Владиславой в комфортабельной машине после чехарды вчерашнего дня и сегодняшней ночи — об этом он ещё полчаса назад и мечтать не мог.

— Всё просто — автобусы. За вами послали автобусы, — Брунгильда тянула мелкими глотками вино, — Я как только услышала, что ты здесь, решилась сделать визит.

Если госпожа Козинская хотела, она умела быть роскошной женщиной!

Перед Роман Акакьевичем сидела, положив ногу на ногу и опёршись локтями на них, женское великолепие. Соблазнительно оголив белую полоску бедра из-под лёгкого вечернего платья, с аристократически опущенными кистями, в одной из которых уютно расположился опустошённый бокал.

Копна чёрных волос укрывала плечи и обрамляла белый, удлинённый книзу овал лица. Глаза с интересом блуждали по олигарху.

— Так это я причина приезда?! — удивился Роман.

— Конечно, — весело откликнулась Брунгильда.

— Но почему? — в голове мужчины привычно перещёлкнуло. И он почувствовал себя торговцем на невольничьем рынке, где за владение душами надо платить. Дело только в цене живого товара.

«К Толяну бы не приехала!» — с унылой определённостью подумал олигарх.

Он, как смог, приподнялся в салоне, упёрся головой в мягкий потолок и стянул мокрое пальто. Аккуратно сложил его и поместил позади себя на сидение.

Ему стало совсем хорошо! Деваться уже было некуда. Автобусы здесь, значит, сегодня днём они уедут из этих глухих мест.

А, может быть, даже улетят на суперджете, если Магнитогорск примет. Время на красотку у него имелось — часа два, а то и три.

«А мне больше и не надо!» — сказал самому себе расчётливый Роман Акакьевич.

Брунгильда протянула белую руку и погладила Романа по гладковыбритой щеке тыльной стороной ладони.

— Почему, у девушек не спрашивают, — мягко сказала она. Но вздохнула глубоко и продолжила: — я и сама не знаю почему.

— Наверное, чтобы тебя увидеть, — добавила Брунгильда чуть позже, не опуская руки от лица олигарха. Ладонь у неё была холодной и гладкой, с приятным бальзамическим запахом.

Роман Акакьевич неловко повернулся и попытался прикоснуться губами к прохладной коже, но Брунгильда отдёрнула руку и спрятала её между своих ног.

«Ну началось! — грустно подумал олигарх, — ломанье и чванство!»

Девушка наполнила бокал и стала держать его обеими руками, как будто бы пытаясь согреть:

— Роман, я хочу тебя просить сделать мне одно одолжение.

— Какое?

— Мне надо, чтобы ты помог мне избавиться, — Брунгильда медленно и задумчиво крутила пальцами, наматывая прядь чёрных смолянистых волос на них, — избавиться от всего этого.

И она посмотрела в пространство около Романа Акакьевича! Тот ничего не понял, ничего не узнал из реплики загадочной красавицы.

Но решил промолчать, чтобы она смогла сформулировать мысль целиком. Брунгильда поставила бокал на пол, и в свою очередь взяла в руки тёплую ладонь Романа.

— Роман, я не такая, как все. В самом деле не такая!

Я…я как снежная королева, девушка без сердца и чаяний. Я не хочу больше оставаться под маской сильной и холодной женщины. Мне нужна надежда, простая женская надежда…

Брунгильда говорила, слушала себя и удивлялась своим словам. Оказывается, она может так красиво и загадочно изложить мысль.

Сотни лет «подпольного», расчётливого, нечеловеческого существования не уничтожили в ней утончённый изыск и шарм. Им только нужно место для проявления.

Привычное ей холодное житейское убалтывание и уговоры «исходников» не породили бы такой фонтан яркой эмоциональности, как сейчас. Неужели Роман для своего обмана вызвал в ней бурю чувств, про которые она давно позабыла.

Ну пусть и так, но главное то, что она хотела этих слов и верила в них.

Роман внимательно смотрел на неё. Он удивился и даже несколько смешался. Он почувствовал, что женщина перед ним не простая, а с какими-то внутренними сложностями, которые ему вовсе не нужны.

— Надежда…? — переспросил он, сохраняя произнесённое слово. — А что ты хочешь сделать с этой надеждой?

Брунгильда поднесла его ладонь к своим губам и дотронулась ими до его пальцев:

— Я хочу умереть, — просто сказала она, — умереть как все другие, попрощавшись с родными мне людьми.

Я одинока, у меня и сейчас никого нет, и давно уже никого нет. Ну, может ты, да и то так, условно.

Глаза Владиславы, тёмные и прекрасные, приблизились к лицу господина Дюна и смотрели, не мигая, в него.

— Ну зачем же сразу умирать? — оборвал её раздосадованный непонятным ответом Роман и выдернул от неё руку.

— Смерть — это неизбежность. Надо пожить, полюбить, детей нарожать. Впрочем, всё это, кажется, скучно, обыденно и нелепо, — вдруг оборвался он.

— Нет, не скучно! — с силой горячо возразила ему женщина напротив, — Жить вечно — вот это скучно, смертельно скучно.

— Быть неизменной в огромном сумасшедшем мире невозможно, сходишь с ума от безделья и повторяемости. Ночь, утро, гроб, вечер, ночь, утро, гроб. И так сотни лет. И голод, безумный голод. — ах, если бы Брунгильда умела плакать!

Но, к сожалению, она не была драматической актрисой, сколько не старалась и не выворачивала перед растерянным олигархом то, что было у неё вместо души.

Роман Акакьевич перестал её слушать в силу непонятности её желаний. Он выбрал и притянул к себе поближе другую высокую бутылку, поднял её, и она показалась ему необычно тяжёлой.

Олигарх опрокинул бутыль в бокал. Из узкого горлышка не спеша полилась бурая тягучая жидкость.

Подставленная ёмкость медленно заполнилась почти до краёв, прежде чем мужчина убрал бутылку. Роман с недоверием рассматривал тёмно-бурый бокал и никак не решался поднести его к своему рту.

— Пей, Роман, не бойся. Это хороший напиток, выдержанный как грасское вино, и вкусный, как Романэ-Конти. — кротко и с нежностью, глядя ему в глаза, произнесла Брунгильда.

Роман Акакьевич отхлебнул из бокала, лицо его исказилось гримасой недовольства и отвращения. Он отстранил хрустальное стекло ото рта и воскликнул:

— Почему солёное?! Это что — кровь?!

Брунгильда сидела против него и молча, с задумчивостью смотрела на отставленный олигархом сосуд. Лицо её сделалось совсем белым, отчуждённым и совершенно холодным. Словно лунный оттенок ночи засиял внутри салона.

— Нет, Рома, — сказала она низким голосом, — это пока не кровь. Это ещё вино, но оно слишком древнее, чтобы сохранить свой вкус.

Он посмотрел на неё с недоумением и настороженностью.

— Древнее? — повторил он медленно, словно не верил услышанному. — Что ты имеешь в виду?

Она наклонилась к нему и зашептала:

— Это уже не вода, уже почти не вино, но ещё и не кровь.

— В этом напитке скрыта сила и мудрость! Мудрость тех, кто приготовил его. — торжественные слова исходили от окаменевшей вдруг вампирши. — Их духом и их страстью наполнен этот бокал. Возьми каплю из него и разотри языком по нёбу, распробуй его, почувствуй, если хочешь узнать, что такое истинный вкус и настоящее наслаждение.

Роман поставил бокал и во все глаза принялся рассматривать Брунгильду. До него стал доходить смысл происходящего, но поверить в него он не мог.

Роман Акакьевич не верил в чистую и нечистую силу, но где-то на краешке сознания допускал возможность чего-то такого. С чем ему сталкиваться, как он думал, в его бурной жизни не приходилось.

Но цепочка последних событий проверяла его укоренившийся житейский дух на некую иную целесообразность, не известную ему и устрашающую.

«Неужели я попался!» — странная мысль отчего-то сформировалась в господине Дюне.

«При чём здесь попался?» — поправил он себя, и тут же другая мысль возникла в его голове: — «Неужели я влип?».

«Ах, опять не то!» — разозлился Роман Акакьевич, неосознанно прыгая взглядом с одного предмета на другой. Брунгильда вдруг развеселилась и неожиданно переместилась на колени растерянного олигарха, при этом причитая и выговаривая вслух уже полную околесицу.