Тот понимающе покачал головой и, шаркая по полу своими огромными ботинками, удалился прочь. Вскоре охранник вернулся и с торжественным видом вручил Казимиру Ивановичу небольшую кипу серых листов.

— Вот, El Ruso! — замахал он крупными ладонями перед лицом заключённого, — на, делай!

Казимир Иванович кивнул ему. Посмотрел в спину уходящего охранника, сел на свои лежащие на полу тряпки и аккуратно сложил листки друг на друга.

Оказалось, руки помнят то, что делали когда-то с любовью и старанием для родных маленьких, горящих глазёнок, доверчиво внимающих деду.

Мужчина сложил не только примитивных журавликов. Он сделал лотосы, лилии, миниатюрных драконов и даже каких-то забавных и неуклюжих человечков.

Через пару дней Казимир Иванович выложил всё, что ему удалось, на окне перед решёткой. Там образовалась целая выставка, и люди в камере принялись толпиться у окна и бурно обсуждать эту невидаль.

Они бережно брали в руки хрупкие бумажки, подносили к глазам и с восторженным цоканьем показывали их друг другу. Казимир Иванович не понимал, о чём они говорят, но увидел, что его сложенные в фигурки бумажки людям понравились.

На третий день в камере появился Эль Сархенто.

Наш арестант указал ему на окно. Тот подошёл туда, рассмотрел всё, что там для него было приготовлено, и даже заурчал от удовольствия.

Сержант вынул из кармана большой целлофановый пакет и аккуратно собрал в него поделк. Он помолчал, разглядывая Казимира Ивановича, и ушёл.

Прежде чем захлопнуть за собой дверь, он обернулся и громко что-то всем сказал. На минуту в камере воцарилась тишина, но потом всё пошло, потекло по обычному тюремному порядку.

Снова потекли серые дни заключённого, похожие друг на друга, как песчинки в пустыне. Солнце по утрам через решётки размазывалось по полу и стенкам большими белыми полосами и ложилось на бетон так густо, будто его намазали маслом.

Пахло чем-то кипящим: в дальнем углу жарили арепы для тех, у кого хватало кукурузной муки себе на завтрак. Ветер с реки Ориноко иногда заносил влажную пыль через решётчатые окна, в которых не было стёкол. От этого жара и духота в камере чуть-чуть спадали, и всем становилось легче.

Казимир Иванович просыпался до общего подъёма и переклички. Он лежал, не желая открывать глаза, и слушал, как ровно дышит во сне Рауль, худой как тростинка, и маленький, как двенадцатилетний пацан.

Из всех здешних обитателей один этот несчастный водитель вызывал у него жалость и сострадание. Парень всё время молчал и к нему в дни посещений тоже никто не приходил.

После утренней переклички русский шёл к большому Дону Менору, где ему выдавали кружку воды. При этом обязательно Дон Менор выговаривал, чтобы русский не забыл её вернуть.

Большой Дон грохотал на всю камеру своим басом. Хватал нашего человека за рукав, тыкал пальцем в жестяную кружку и затем грозно размахивал тем же пальцем перед носом Казимира Ивановича.

Сначала Казимир Иванович пил всю воду из кружки, утоляя ночную жажду. Но потом научился ею умываться, выливая малую толику из кружки на более или менее чистый кусок материи и обтираясь этим куском.

Казимир Иванович оказался полезным заключённым в тюрьме "Виста Хермоса".

Его выходка с бумажными фигурками не прошла даром. Благодаря сержанту Эль Сархенто и его неутомимому языку, растрезвонившему по всему блоку о золотых руках этого загадочного сидельца.

К нему стала стекаться всякая «дрянь», как именовал сломанную рухлядь Казимир Иванович, на починку и восстановление. Наш арестант не возражал. В череде мелких ремонтов день становился рабочим и быстро уплывал прочь.

Вечером старик с достоинством и удовлетворением засыпал, довольный ушедшим днём и тем, что он сделал. За услуги местные платили по-разному: едой, мылом, умывальными принадлежностями. Однажды — даже дали денег, которые, к небольшому огорчению Казимира Ивановича, пропали из-под его постилки через день.

В дни визитов в камеру число людей в ней удваивалось или даже утраивалось. Огромное количество народу — дети, матери, жёны, другие мужчины сидели, лежали, бродили и бегали впритирку друг к другу.

Просторы камеры сжимались до малого. Пришедшие были многочисленными членами семей заключённых.

Они от радости галдели и шумели, сидели и носились по небольшому пространству. Испуганный Казимир Иванович и Рауль прятались от них в самый дальний угол. Женщины доставали из пакетов пластиковые контейнеры с рисом, фасолью, говяжьим мясом и давали немного тем, к кому никто не приходил.

Как-то совсем крошечная девочка тронула Казимира Ивановича за рукав: «Señor, ¿me arregla?», и протянула ему игрушечную машинку, у которой отвалилось колесо.

Она была чудо как хороша и скорее походила на родную, славянскую породу. Русые, собранные в две косички волосы, белая кожей с розовым румянцем на щеках и василькового цвета глаза. Глаза были широко распахнутыми и доверчиво глядящими на незнакомого ей мужчину.

Казимир Иванович осмотрел машинку. Что-то поправил в ней, и игрушка снова поехала, ровно и уверенно, как отечественный «ЗИЛ» по накатанной колее.

Девочка улыбнулась и сказала: «Gracias, Senor», складывая слова по слогам. Её мать, жгучая брюнетка, женщина с усталым красивым лицом, внимательно посмотрела на Казимира Ивановича.

С какими-то словами протянула ему кусочек сладкого бисквита. Тут в Казимире Ивановиче возродилось отчаяние, утихнувшее в тюремных буднях.

Слёзы брызнули из его глаз, он поклонился женщине и исчез из её удивлённого взгляда в свой безымянный угол. Где разделил эту сладость с молчаливым и равнодушным к жизни Раулем.

Ночью пошёл дождь. Дожди здесь приходили без предупреждения и долгих русских сборов с громами и всполохами молний в далёких и мрачных тучах.

Они были хлёсткими. Быстро начинались, разрастались до потоков воды и уходили неожиданно, вдруг умолкнув и обрушив на всех оглушающую тишину.

Было темно, за стенами лилась и дробилась на миллионы шумных капель падающая с неба вода, Казимир Иванович не спал, слушал и пытался утонуть в грохоте звуков. Раствориться в этой свободной и никем не ограничиваемой стихии.

Наконец, он нашёл и пододвинул к себе клочок бумаги и сделал на ощупь бумажный кораблик. Старик сидел в темноте, трогал свою спасительную, маленькую, крайне ненадёжную шлюпку и ждал.

Решение всего этого ребуса, этой жизненной его коллизии было близко. Он это чувствовал, но никак не мог догадаться каким оно будет.

Ему стало ясно, что наступило время покинуть этот чужой дом! Он уйдёт, уйдёт обязательно, но вот как и куда, это было ему совсем неясно! А впрочем, всё равно!

Казимир Иванович поднялся и понёс свою бумажную лодку к окну, к свободе. Возможно, за бетонными стенами тюрьмы она утонет и пропадёт от лихой природной стихии, но зато успеет побыть свободной.

Старый человек перешагивал через скрюченных, шевелящихся во сне соседей. Огибал измученные тела, подвешенные в гамаках, стараясь не задеть и не разбудить никого.

В сложенных ладонях он нёс хрупкий бумажный кораблик — бесценный клочок. Который сейчас покинет это замкнутое людьми страшное пространство и уплывёт на волю.

«У каждой клетки есть щель, а от каждой щели лежит дорога в неизвестную даль. Пусть кораблик плывёт по его пути, а я двинусь, — по-своему», — шёл и думал седой, отчаявшийся жить мужчина!

Он дошёл до окна, поставил кораблик на край и щелчком пальцев сбросил его в ревущую от дождя и свободы заоконную темноту.

На следующий день за ним пришли.

Казимир Иванович сидел перед очередным разобранным вентилятором со снятым стопорным кольцом и долго, терпеливо вычищал слипшийся песок из подшипника. Пальцы у него были слишком широкие для узких испачканных внутренних мест, и старик крутился на своём тряпье.

Искал, чем бы выковырнуть песок из укромного уголка металла. На плечо его легла тяжёлая рука, и над ним прозвучал неожиданный голос:

— El Ruso!