Ася, увидев душевный сумбур собеседника, сказала:

— Они ещё не приехали. — махнула с сожалением рукой и пошла опять прохаживаться вдоль парапета.

Испытуемый смотрел на город внизу. Мама оторвалась от книги, затушила недокуренную сигарету, открыла форточку для проветривания кухни. Выкрутив ручку радио, чтобы пробудиться к будущему дню от первого, самого громкого и самого мучительного аккорда гимна, ушла спать.

Свет в окне погас, и родная хрущёвка присоединилась к мрачному, затаившемуся в долгой зимней ночи лабиринту крепостных сооружений.

Эти здания громоздились на белом снегу без света и звука, набитые погруженными в сон телами сограждан, ждущих распоряжения — сигнала к побудке.

В тишине мёртвого города не было и намёка на пустой и скорбный труд миллионов людей для строительства и укрепления этой крепости повсеместно, куда только дотянется рука, указывающая со всех постаментов.

Дачный сторож вздрогнул и с усилием оторвал взор от города внизу.

— Страшно, Асенька. — Испытуемый повернулся к девочке, но её рядом не было.

Казимир Иванович увидел её у стены дома, она сидела на корточках, положив локти на колени и сжав ладони вместе перед собой. Она молчала и не глядела на него.

— Что с тобой? — ему захотелось подойти к ней и погладить по светлым волосам для успокоения, но он не смог сдвинуться с места.

— Нельзя нас касаться, Казимир Иванович, я же говорила вам, — ответила Ася, подняла голову и спокойно посмотрела в глаза Испытуемого, потом улыбнулась:

— У меня всё хорошо. Давно уже всё хорошо. Очень давно!

Неожиданно Ася заволновалась. Она тревожно закрутила головой, к чему-то прислушиваясь в уютно устроившейся здесь тишине. Потеребила кончики светлых волос возле уха и негромко, с сожалением, произнесла:

— Не люблю я этого. Не люблю!

«Чего она не любит?!», — недоумевал про себя Испытуемый, окинув взглядом призрачное и покойное великолепие вокруг.

И вдруг уловил звук, другой, третий! Фортепианная мелодия звучала как из бочки — глухо, теряясь в тактах и путаясь, но тем не менее обретая всё большую громкость и стройность исполнения.

Играли знакомую мелодию, но какую именно Казимир Иванович отличить не мог! Он музык не слушал и не любил.

Разве что когда-то по утрам родной гимн наполнял его торжеством и единением с чем-то огромным за плечами. На что можно было опереться, но нельзя было всеобъемлюще увидеть и осознать.

Появление из тишины звука изумила Испытуемого!

— Какая красивая музыка! — воскликнул Казимир Иванович! Его охватило ещё одно новое ощущение, посередине между горем и счастьем.

Но он распознал на лице Аси боль и растерянность от произошедшего.

— Ася! Это для тебя?! — спросил неожиданно Испытуемый, поражённый отдалённым звучанием фортепиано среди тишины. Девочка его услышала, но ответила не сразу. Она поправила платье, ласково провела рукой по загадочно расстроенному ангелу на нём, погладив и успокоив его, и вздохнула.

— Нет, — Ася стала руками отмахиваться от летящих в пространстве прекрасных звуков, как от надоедливых мух, крутя из стороны в сторону головой.

— Это — для Елизаветы. Королевский приём. Старается. — сказала она почти про себя. Ещё более нахмурилась и посмотрела, наверное, туда, где кто-то невидимый старательно играл на клавишном инструменте.

— Привыкший к глухоте. Поэтому громко, слишком громко, — она повернула голову к Казимиру Ивановичу и кивнула ему, — но это не наша с вами история.

«Ах, Ася, Ася! Никогда я про тебя всего не узнаю и не пойму!» — уже ни о чём не переживая, подумал Испытуемый.

— Перестаньте, Казимир Иванович! У меня всё несложно: родилась, росла, жила весело и хорошо, однажды села в поезд к морю… но так и не нырнула в него, в моё синее море. Не получилось!

— Хватит, — сказала девочка сильным голосом, и музыка исчезла.

Она поднялась, подошла к Казимир Ивановичу и протянула к нему руку открытой ладонью вверх. На ней лежал аккуратно сложенный листок белой бумаги в клетку, как будто из школьной тетрадки.

— Что это? — изумился мужчина.

— Не знаю, — кротко ответила девочка, — вам просили передать. Возьмите!

— Я не могу, — устало отвечал Испытуемый, — мне нельзя тебя касаться.

— А вы не касайтесь. Не бойтесь, возьмите!

Аккуратно, страшась запрещённой неизвестности, выхватил мужчина из доверчиво раскрытой детской ладони кусок бумаги и притянул его к себе. Он развернул листок.

«Не бойся! Ты просто в другом месте! Твоя мама!» — было написано на нём фиолетовыми чернилами.

«Опять загадки!» — подумал Казимир Иванович и перевернул бумажку в надежде найти другие слова на ней. Но там больше ничего не было.

Он вопросительно поднял глаза на Асю, но та вежливо отвернулась и смотрела в какую-то даль. Ждала прочтения Испытуемым записки. Старик закрыл глаза и принялся тереть лоб, пребывая в глубокой задумчивости. Так прошла минута, другая.

— Ну что, пойдёмте, Казимир Иванович?! — воскликнула Ася и встала прямая, светлая, как солнышко, с обворожительной улыбкой перед Испытуемым. Рафаэлевский ангелочек тоже обрадовался на её кремовом платье и озорно посматривал на Казимира Ивановича.

Лицо дачного охранника слегка перекосило от страха, боли и недоумения перед роковым грядущим. Он не хотел, он боялся неизвестного решения и возможного ужасного финала такой извилистой эпопеи, каковая вышла из его прежней жизни!

«А ведь предупреждали! Указывали! Даже просили… не забывать, что будет суд! Но кто же верит, кто же помнит в жизненной страсти, в суете?! Разве бабки древние…Бабушка помнила…царствие ей небесное!» — горько вздохнул раздосадованный охранник.

В его голову пришла нелепая картинка Зюзинского районного суда. Судья Капусто с головой в форме яйца, неразличимо бормочущий нужные юридические слова и спускающего всяческие возражения в мусорку под статуей Фемиды.

Экспедиция, канцелярия, досмотр при входе и круговорот разных людей: весёлых адвокатов, грустных и растерянных истцов, ответчиков. Озабоченные работники суда, существующие только для переноса своих сухих лиц и папок с бумагами. Они носились по этажам и длинным коридорам, из кабинета в кабинет в угрюмом здании оправления судеб, без всякого сочувствия или осуждения.

Ася и ангелочек с открытыми ртами и округлившимися глазами внимали живым картинкам из головы Казимира Ивановича. Тот, обнаружив их созерцание, не удивился уже, махнул на всё рукой, поднялся от стула и спросил:

— Куда идти?

Девочка ничего не ответила, шагнула в сторону и ушла беззвучно за спину сторожа.

Он испугался, что Ася совсем уйдёт, не дожидаясь его, легко обернулся около стула. Ноги и тело замечательно слушались его, и пошёл вокруг ствола дерева-матери.

За ним Казимир Иванович увидел ещё один парапет. Такой же, как тот, через который они с Асей смотрели на город, только перпендикулярный первому.

В нём оказался проход. Он уходил вниз и по нему прыжками удалялась светлая головка девочки, чьи русые волосы подпрыгивали в такт движению.

Испытуемый поспешил за ней. За проходом шёл вниз длиннейший спуск со ступеньками, выложенными тем же древним, отполированным бесчисленными ногами, светлым камнем.

Далеко внизу лестница упиралась в маленькую площадку, перед входом в лес. Его огромный массив, покрытый лёгким влажным туманом, простирался на километр или два.

Туман переходил в хмурое сине-серое облако, за которым деревьев уже не было видно. Облако, клубилось и висело над лесом в призрачно-холодной мгле и в полной тишине!

«Птиц не слышно! Далеко, или их нет совсем здесь!» — подумал Казимир Иванович, отвлёкшись от лестницы на мрачный, но величественный дымчатый пейзаж внизу.

Его спутница с удивительной скоростью, будто летела над ступеньками, спускалась к входу в лесную чащу. Она казалась маленьким светлым пятнышком, мелькающим в конце лестницы.

«Ася, Ася…!» — прошептал Испытуемый. С забытым юношеским задором и душевным рвением он принялся перебирать ногами по светлому камню. Старик старался изо всех сил успеть туда — к девочке Асе, к лесу, чтобы не остаться одному навечно на этом ступенчатом спуске.