— Кем запрещено, Ася? — Казимир Иванович, помимо своей воли, спросил маленькую умную девочку. Разум его обострился и хотел приобщиться ко всяким скрытым тайнам, к которым причастна эта девчушка.

— Тем, кто это всё устроил. Небо, землю и свет, …и отделил свет от тьмы.

Девочка театрально взмахнула руками и обвела ими прекрасный пейзаж сада. Потом рассмеялась и принялась скакать на одной ножке вместе со своим ангелочком на платье по каменным плитам. Малыш с крылами тоже улыбался, рот его оказался полон белых зубов отметил себе наблюдательный Испытуемый, не свойственных младенцам.

— Время — это счастье. Отсутствие времени — это несчастье. Они будут искать время. И не будет у них никакого покоя.

— Вот, — заключила Ася и остановилась. Затем звонко сказала Казимир Ивановичу: — А чего вы все сидите? Почему не хотите прогуляться, размять ноги? Давайте, давайте! Смелее!

Она подошла к белому парапету, посмотрела вдаль и позвала его:

— Идите сюда, Казимир Иванович. Взгляните туда и расскажите мне, что вы увидите?

Он легко, без обычного кряхтения и переживания за собственную негибкость, поднялся со стула и пошёл к парапету. Дойдя до него, с удовольствием, опёрся о тёплую шершавую поверхность и заглянул туда, куда до этого так долго всматривалась Ася.

Внизу, в розово-фиолетовой дымке покоился сумеречный город. Заснеженный и пустой, в огоньках праздничной иллюминации похожей на новогоднюю.

В разных местах среди длинных коробок пятиэтажек светло-серым бетоном тянулись вверх административные строения. Из-за домов выскакивали, извивались, и закруглялись в кольца трамвайные пути.

Ближе к Асе и Казимиру Ивановичу город упирался в крупный железнодорожный узел со многими параллельными путями и мостовыми переходами над ними. Огромное количество вагонов, сцепленными в составы и просто одинокие торчали около белых от снега разгрузочных перронов.

Там, внизу, было холодно и безветренно. От некоторых строений строго вверх, в розовое небо, подымались и застывали в виде высоких столбов клубы пара.

— Ну что вы увидели? — с загадочным трепетом спросила Ася.

— Я вижу город, Ася, — ответил Казимир Иванович, внимательно рассматривая подробности под ним.

— Жаль, — со вздохом сказала девочка, — а я думала — будет море.

Испытуемый с удивлением оглянулся на неё:

— Как море, Ася?! Там город. Разве ты не видишь?

— Теперь вижу, Казимир Иванович. Но я больше море люблю, — ответила девочка и даже обхватила плечи руками, потирая их, как будто пытаясь согреться.

— Я один раз была на море. Там тепло и весело. И очень солнечно, и потому все люди добрые и не дерутся друг с другом, — вспоминала Ася.

Казимир Иванович оторвался от созерцания города и посмотрел на неё. Он увидел, какая она сделалась грустная и беззащитная.

Ася смотрела вниз на город, окаменевший от холода и снега, заморозивших его улицы. Её огромные серые глаза стали неподвижными и бесчувственными. Только тёплый ветер на грани этого южного сада пытался ободрить девчонку, ласково трогая и шевеля тонкие светлые волосы.

— Что это за город? — спросила юная сопроводительница старого охранника с грустным ангелом на платье.

Казимир Иванович не ответил; он разглядел знакомое расположение нескольких тёмных зданий. Забытую дорожку, протоптанную по диагонали на белом снегу от магазина до единственного фонарного столба. Под столбом с торца двух параллельных зданий была площадка.

Рядом с горкой, шевелила от ветра разноцветными тусклыми лампочками ёлка с крупными раскачивающимися шарами. Такие же редкие лампочки качались над пустой залитой хоккейной площадкой с деревянными, сколоченными из досок, бортами, выкрашенными в жёлтый цвет.

Уличные фонари подсвечивали безмолвную снежную порошу, заваливающую город. В кружеве длинных тёмных хрущёвок, нагромождённых в мрачный ночной лабиринт на заснеженной поверхности земли, горело жёлтым только одно окно.

Одинокое окно на весь огромный и мрачный пейзаж. Родное, давно забытое Козей.

На кухне мама курила и читала в тихий час перед тем, как пойти спать. Дети сопели и причмокивали в своих постелях. Домашние дела оставлены до следующего дня матери-одиночки.

Читала она какую-нибудь старую, тихую книгу, без очков, прищурив один глаз и выкуривая одну за другой горькие сигареты из ярко-зелёной пачки «Новости».

— Этот город был моим, — грустно сказал Казимир Иванович, — когда-то.

— Похож на мой, — также ответила ему Ася. — Такой же снег, ветер, зима.

— Почему он пустой, где люди? — спросил Испытуемый, догадываясь, что причина окажется опять в нём. — Почему не видно трамваев, машин, никого на улицах?

— Поздно, наверное. Все спят, — пожала плечами Ася.

— Мне можно вон туда? — Испытуемый указал рукой на светящееся окно.

— Нет. Вы её испугаете, — мягко возразила девочка. — Для неё вы сейчас спите в детской кроватке. На вас ночная рубашка, а ваш маленький курносый нос мило сопит.

— Но я же не увижу её никогда…, — прошептал он. Внутри пожилого Казимира Ивановича что-то надломилось, треснуло и, как отколовшаяся льдина, тронулось в сторону небывалого отчаяния.

Здесь, куда он попал, всё было определено иными, нечеловеческими отношениями. На них старик никак не мог повлиять.

Ничего не сохранилось за ним из прошлого — ни стаж, ни возраст, ни опыт упрашивания всякого начальства и нужных людей по своей нужде.

Ася оторвалась от наполнившей её грусти, повернулась к нему и поджала губы. Затем скрестила руки на груди, оперлась бедром на стенку парапета и очень серьёзно произнесла:

— Ничего ещё не определено, Казимир Иванович, — и, опустив руки, показала на своего задумчивого Ангелочка. — Сейчас ещё всё решается!

— Может будете разговаривать с мамой, сколько захотите. И не только с ней, — Ася легко заскользила вдоль парапета, ведя по нему рукой. Дошла до того места, где он упирался в стену дома, грациозно, как в танце, развернулась и пошла обратно к Казимир Ивановичу.

Испытуемый снова погрузился в созерцание города, который был ему когда-то родным:

— Город вроде бы тот, но не греет он мне сердце боле. Мне не хочется туда. Маму повидать, на своих взглянуть и бегом бежать прочь. Вот какое во мне настроение, Ася!

— Настроение понятное! Всякому человеку только это и нужно — маму увидеть снова! — Ася почти висела, над парапетом, опёршись на него согнутыми в локтях руками. Висела в таком близком соседстве, что Казимир Иванович разглядел детскую ямочку на локте ребёнка.

— А где твоя мама, Ася?

— Там, — махнула неопределённо вниз, в сторону замёрзшего пустого города девчушка.

— Так мы из одного места! — впервые обрадовался за всё время своих приключений в этих странных местах Испытуемый.

Ася соскочила с парапета, встала прямо, упёрла маленький кулачок сбоку, в платье с ангелом, и с укоризной сказала:

— Нет здесь своего и чужого, дядя Казимир! — она для убедительности покачала головой, — в этом месте у каждого своё. Вам указано на ваше. С Вас за него и спросится.

Но осеклась, успокоилась и добавила:

— Мой место лежит позади старых гор. И среди тёмных зданий тоже, может, светит только одно окно. Но мамы там нет. — совсем сникла неожиданная спутница Казимира Ивановича.

Повесила голову и стала смотреть на рисованного ангелочка на платьице. Тот преданно глядел в ответ, снизу вверх на неё грустными детскими глазками.

— А где же мама, папа? Переехали? Или даже…, - Испытуемый побоялся продолжить свою речь и смотрел на сироту во все глаза. Собственная потерянность и неопределённость уступила место сопричастности к возможно великой чужой беде!

— Да, нет. Всё совсем не так, — спокойно сказала Ася и взглянула прямо на старого сторожа, — … всё, скорее, совсем наоборот.

Казимир Иванович никак не мог внутри себя собрать хоть какую-нибудь ясность. В голове носились шум и хаос из обрывков соболезнований, вскриков прозрения, восклицаний и осколков чистой, непривязанной ни к кому жалости.