Тяжёлый топот был ему знаком, но рядом быстро перебирались лёгкие — то ли женские, то ли детские шажки. Шаги остановились, под тяжестью тела жалобно заскрипел стул. На некоторое время восстановилась тишина в помещении.

— Иди поговори с Казимиром Ивановичем, — попросил знакомый мужской голос, задумчиво и неуверенно.

«Где же я его слышал?» — опять помыслил Казимир Иванович. На той стороне стола замолчали, не зная, что ответить на эту каверзную мысль.

— Пойдёшь или нет? Решай скорей?

Ребёнок, судя по звонкости голоса, отвечал скороговоркой:

— Не хочу! О чём мне с ним говорить?!

— Ну хоть покажись ему, может, вспомнит.

На что детский голос удивлённо произнёс:

— Как можно вспомнить, то, чего не было?!

Спрашивающий протяжно, тяжело вздохнул и сказал:

— Милая моя, при некоторых обстоятельствах можно вспомнить не только того, чего не было, но и то, чего просто не могло быть.

Ребёнок молчал, пребывая, наверное, в размышлениях. Спрашивающий вместе с Казимиром Ивановичем ждали. Наконец, дитё протянуло недовольным голосом:

— Ладно, — и пошло вокруг стола на сторону Казимира Ивановича!

Казимир Иванович озадачился окончательно непониманием происходящего. Зажмурил глаза от волнения и загадочности личности, которая предстанет из сумрака, и стал считать шаги ребёнка.

Дошёл до семи, а когда открыл глаза, то увидел девочку. Обыкновенного подростка, лет двенадцати, стоящую перед ним.

Одета она была в светлое платье. Спереди на нём в районе талии была то ли вышита, то ли напечатана голова одинокого Рафаэлевского ангела. Он скрестил ручонки и задумчиво глядел вверх, в подбородок ребёнку.

Локоть девочки покоился на краю стола. Русую головку свою она подпёрла ладонью и с интересом рассматривала пожилого мужчину в пижаме. Испытуемый сидел перед нею в согбенной позе на плохо освещённом стуле.

— Нет. Не видала я этого человека. Никогда! — звонко произнесла она, повернула голову и посмотрела через стол на тёмную сторону.

— Ну, может, Казимир Иванович видел тебя или знал о тебе. Казимир Иванович, что скажете?

Казимир Иванович промолчал.

Он начал вглядываться в черты лица ребёнка, и тут с охранником случилась метаморфоза. Испытуемый успокоился!

Изучать предметы и людей он любил. Выносить своё суждение о них умел и проделывал это всё при первой выпадающей ему возможности.

Казимир Иванович обладал в этом деле особой проницательностью и даже, можно сказать, специальным художественным талантом. Потому что тонким натренированным чутьём обнаруживал невидимые, неявные связи в далеко не самом изысканном мире людей.

Устанавливал и обличал исключительно нелепые и тайные отношения между объектами, субъектами и прочими субстанциями, намешанными в человеческой природе. В природе, измученной нагромождением страстей. За это его высоко ценили на прежнем месте работы и даже выдали медаль!

— А как вас в детстве величали? — обратилась к нему девочка с некоторой игривостью.

Голос у неё и, правда, был очень звонким и очень по-детски чистым. Казимир Иванович ничего не отвечал. Не расслышал вопроса, отдавшись счастливому созерцанию ещё одного человека в столь неприветливом и таинственном месте.

Он продолжил пристально смотреть на это милое дитё. Девочка как девочка, почти подросток!

Вытягивающийся организм, русые прямые волосы до плеч, глаза светлые, родинка слева на шее. Очень приветливое лицо, кто родители — неясно, поскольку одета скромно, но со вкусом. Он вдруг обнаружил, что ангел с её платьица с удивлением и лаской смотрит на Казимира Ивановича, и вздрогнул от того любопытства, которое обозначилось во взгляде младенца.

Юное создание нисколько не смутилось под пристальным взором пожилого мужчины, не отвело глаз. Она тоже, даже с какой-то иронией, изучало Испытуемого.

— Молчит, — разочарована сказала девочка и вопросительно повернулась в сторону спрашивающего.

— Ну а как бы ты его звала? — голос из-за стола произнёс это будто бы с усмешкой. Но Казимир Иванович решил, что ему просто показалось.

— Я бы Козей, конечно. Но вот только ему такое не нравилось, — она внимательно взглянула на Испытуемого, потёрла лоб маленькой ладонью и вздохнула, — и сейчас не понравится!

Казимир Иванович, наконец, очнулся от созерцания таинственного ребёнка. С ним снова случилась метаморфоза.

Всё, что отвечало за переживания и раздумья в нём. Всё, что подспудно изумлялось происходящему, наконец, вспыхнуло ярким душевным огнём.

Испытуемому нужно было ясное осознание себя в этой таинственной обстановке. Личная, отсчитывающая события как часы и секунды, причинно-следственная логика упёрлась в некое препятствие, никак не выводящееся из прежней жизни Казимира Ивановича.

Он плавно подался телом вперёд, боясь испугать девочку с ангелом на ней. Протянул в её сторону руки, затряс ладонями и полушепотом задал свой главный вопрос:

— Где я?

— Да вы знаете где, — без всяких эмоций тотчас же ответила девочка.

Испытуемый закрыл лицо ладонями, опустил голову и замолчал.

— Может быть, воды? — предложила ему его юная собеседница. Казимир Иванович, не отнимая рук от лица, отрицательно покачал головой.

— Давайте сделаем здесь всё по-другому, — мило улыбнулась девочка, — чтобы стало красиво.

— Можно? — спросила она чуть громче, вместе с ангелом на платьице ласково глядя на Казимира Ивановича.

Испытуемый понял, что спрашивают не его и что прелестное создание не сильно заботится о возможном ответе. Вопрос так, для порядка! Ввиду сложившихся в этом месте отношений и неизвестных посторонним посетителям обстоятельств.

Спрашивающего снова включили, он повозился в своей тайной застольной скрытости и с лёгкой досадой пробурчал в ответ:

— Можно. Проводникам всё можно.

Девочка улыбнулась…, и они очутились в южном саду!

Казимир Иванович сидел на том же стуле, в той же позе. Но уже не в сумрачной неизвестности.

Над ним зелёным пахучим шатром раскинуло свои ветви прекрасное дерево из тех, которые отмечаются на юге, у моря. Дерево-мать, дерево-птица, старающееся укрыть в своей тени, под плотной листвой как можно больше птенцов севера, успевших за положенные отпускные недели, устать от зноя и жары.

Поверхность, на которой стоял стул Испытуемого, была неупорядоченно выложена светлыми крупными каменными плитами. Они выходили из-под самого дерева и метров через десять по прямой упирались в белую стену без окон. Плиты были истёрты и отполированы, какая-то упрямая трава торчала между ними.

Влево от Казимира Ивановича площадка оканчивалась метровой высоты сплошным белым парапетом, упирающимся в ту же стену. В специальной выемке на парапете стояла ваза. Из неё во все стороны водопадом красно-белых цветов стелилось красивое растение.

Крона дерева, парапет и стена образовали пространство наподобие огромного окна. Через него мягко проникал и распространялся во все затаённые места этого сада неяркий, вечерний, с закатным розовым оттенком свет.

Казимир Иванович помнил такой свет! В Софьино его участок ограждался с западной стороны полем. В час, когда светило низкое уходящее солнце и ничто уже не давало вертикальной тени, становились видны затаённые при дневном свете предметы.

Казимир Иванович от наслаждения такой явью всего самого скрытного принимался считать яблоки на яблонях — и на своих, и на соседских для сравнения урожая.

— Так спокойней, Казимир Иванович? — спросила девочка участливо.

Она стояла, упёршись спиной в белую стену, ладони вытянутых вниз рук тоже были прижаты к стене. В падающем слева розовом свете лицо её разделилось на светлую левую часть и на тёмную правую. Платье на ней тоже стало почти розовым. Ангел на нём теперь задумчиво смотрел со скрещённых рук туда, за парапет, навстречу свету.

Казимир Иванович от тоски своей не отошёл, но как бы начал сживаться с ней, привыкать, что ли! Свет оказался всё-таки лучше тьмы!